— Чего же ты, так-так тебя? — скандально выругался перевозчик. — Чего хотел-то? Аль человек? Про место это знаешь?
Вдруг он исчез. И тени все исчезли. Лишь оставались полосами черного на черноте река и оба берега.
— Река, — сказал Ахилл. — И у реки костер. Огонь, вода, и мы с тобою, Ахиллес. Как в детстве. И как всегда. Я здесь хочу разжечь огонь костра.
— Огонь? Огонь не здесь. Здесь только тьма. Огонь, где свет.
Свет, свет, сказал себе Ахилл. Немного света. И не бежать сквозь тьму. Сесть у костра. Взирать на отдых рощ после полудня. Внимать журчанью вод ручья. Пой, двухголосный авлос.
И свет заструился вокруг Ахилла.
«Ах!», — вырвалось у Вали: она увидала, что Ахилл приоткрыл глаза.
— Ты здесь! — с усилием произнесла она и, порываясь к нему и себя останавливая, склонилась и приложила вздрагивающие ладони к его щекам. У нее мелькнуло — как хорошо, что я вчера его побрила, — будто в миг возвращения жизни имело значение то, как он выглядит.
Ахилл почувствовал прохладу ее рук, увидел близко ее лицо и сказал с очень нежной и жалостной сентиментальностью: «Валя…» Она же услышала только глубокое, где-то в горле его стоящее «иааа…» — «Ты, ты! — повторила она страстным шепотом. — Все хорошо, дорогой мой, любимый, лежи спокойно». Не я, хотел возразить ей Ахилл, а ты, и он сказал: «Ты, Валя». И вновь до нее донеслось лишь «ааа». «Не волнуйся, тебе что-то нужно? Не сразу, не сразу, милый, — шептала она ему, — тебе все скажут, что тебе теперь можно, лежи, дорогой, лежи». «Не понимает ничего», — догадался Ахилл, и эта догадка вызвала в нем раздражение. И какие-то трубки, идущие вверх поблизости от него, выглядели тоже раздражающе, и он спросил: «Что это?» — но так как удалось ему одно только низкое «оо-ээ», Валя успокаивающе улыбнулась и повела ласкающей рукой по его волосам, виску и щеке. Это ему не понравилось: зачем она вместо того, чтоб ответить ему, применяет женскую ласку? Я не ребенок! Он резко двинул рукой, чтобы снять ее руку и чтобы при этом сказать, что так не годится, надо на вопросы отвечать, а не улыбаться, — но рука его не двинулась, и он ничего не сказал. Что с ним сделали? Почему его не хотят понять и почему не дают ему двинуть рукой?
Пришла медсестра, потом пришел врач. Выбрался из комы, констатировал он. Справился. Молодец. Конечно, открытый вопрос, каковы останутся последствия. Тут многое зависит от ухода. Главное теперь, как завещал великий основоположник, «учиться, учиться и еще раз учиться», — разрабатывать руку и ногу, разрабатывать речь, учиться с самого начала — сперва, например, вот так сгибать руку в локте, а потом и нести ко рту ложку; сгибать ногу в колене, а потом ходить и бить ногой по мячу; говорить по слогам — я пришлю логопеда, — читать можно вслух, — вы можете быть при нем постоянно? Вы жена? Нет? Тем лучше. Почему тем лучше? Не знаю; чувствую. А поухаживать за вами можно? Нельзя? Ну, ладно, что поделаешь. Вы справитесь, я это тоже чувствую. Он, правда, талантливый композитор? Или это только все шум, — ну то, что я слышу по Би-би-си? В самом деле? Тогда мне должно быть стыдно, что ни разу не слышал его музыку. Когда-то я был меломаном, да разве при этом идиотизме о чем-то еще можно думать? Каком это идиотизме? Работа, больница, семья и вся наша жизнь. Вы думаете по-другому? Ваше счастье; вам повезло; и ему повезло.
— Вы нас слышите?
Ахилл снисходительно улыбнулся: у него дрогнул левый край губ.
Спустя короткое время он окончательно понял, что с ним случилось. Отсутствующий взгляд его часами был направлен в одну точку — на стене, на потолке, вернее, еще дальше — в пустоте пространства. Что-то с ним делали, и он им это позволял. Валя с ним разговаривала, но он, убедившись, что не может говорить членораздельно, ограничил свои ответы движением головы и движением век. Приходила девочка-логопед, он играл в капризного ребеночка: то притворялся, что не может ничего, то вдруг повторял за ней следом дурацкие звуки. И она еще радовалась! И Валя радовалась. Что они все хотят от него? Чтобы он снова стал тем Ахиллом, каким некогда был? Какая глупость. Прежнего Ахилла нет и никогда уже не будет. Он любил себя прежнего. А другим ему быть не нужно. Зачем? Влачиться еще какое-то время больным, беспомощным, потерявшим свое «я», мучить собой окружающих и быть предметом их жалости? Быть полуживотным-полурастением и, возможно, чуть-чуть человеком, — но вряд ли, разве он будет теперь на что-то способен? Улыбаться улыбкой дебила — вот и все, чем он отдарит их усилия.
Однажды Валя, после того как долго занималась его рукой, вдруг заглянула в его глаза — он увидал ее взгляд, полный страдания, — и стала повторять:
— Нет! Нет, нет, нет! Нет, Ахилл! Нет!
