Минут через пять директор Фаликовский вышел из своего кабинета вместе со Сталинистом. Директору удалось уговорить историка пойти пока в учительскую и предоставить ему, директору, сомнительное удовольствие беседовать с десятым классом, — с тем, чтобы потом, когда все войдет в норму, отправиться туда уже вдвоем и провести церемонию примирения (Сталинист, конечно, хотел от класса извинений, директор уклончиво говорил «там посмотрим»),
Фаликовский, учитель матерый, еще далеко в коридоре нюхом учуял, что в классе неприятно тихо, поэтому подошел к дверям, ступая чуть ли не на носках, и стал смотреть сквозь верхнее стекло. Из класса его никто не увидел: все головы склонялись над тетрадными листками. Что это значит? Пишут. Стараются, как на контрольной. Бог знает, что они там напишут. С них станет. С классом Ахилла то и дело что-то происходит. Вчерашний день был сплошным кошмаром: первый слух о том, что Маронов застрелился, звонки перепуганных и любопытствующих мам, инспектор из гороно — туда-то кто стукнул? — школу лихорадит, никто не хочет заниматься, Ахилла нет, на даче, — и только после полудня он сам и сообщил, что все обошлось. Именно — обошлось, и не только с мальчишкой, потому что, если б с Мароновым не обошлось, то и директора, и всю команду тех, кто эту школу создавал и пестовал, уволили бы мигом. Ахиллу-то что, — он продолжает здесь оставаться уже не ради идеи, — та, идеальная школа существовала всего-то года два, пока начальство не принялось подвинчивать гайки, — Ахилл лишь хочет довести до выпуска свой класс, а там уйдет, и правильно, пусть сочиняет свою — как там? — алеаторику, — ребята записали с Би-би-си его симфонию, надо попросить послушать, говорят, — шедевр, и в ней какая-то скандальность, нечто диссидентское, вот дожили, и в музыке приходится быть диссидентом, чтобы сказать талантливое и живое, ну что ж, и Шостакович в музыке был диссидент, а внешне — депутат, партийный, герой соцтруда, но Ахилл насквозь «не наш», как говорится, — пусть, пусть уходит вместе с классом, а то и так держусь едва-едва, сегодня обошлось, а завтра снова что-нибудь случится, куда я денусь, — что они там пишут? Гадость какая-нибудь. Но тихо, это хорошо. Только бы без эксцессов. И если бы не этот неврастеник Сталинист. Эх, взяли б его от меня. В райком. На руководящую работу.
С порога учительской директор, улыбаясь, бодро сообщил историку:
— Представьте, сидят и пишут! Может быть, по теме вашего урока?
— То есть… что вы хотите сказать? — спросил настороженно тот.
— Они спокойно сидят и пишут. В тишине. И никаких пощечин. Я думаю, лучше пока их оставить в покое. А перед звонком, за две-три минуты, мы с вами пойдем к ним.
Так и было сделано: перед концом урока в класс вошли директор и историк. Директор произнес положенные формулы о дисциплине и учебе, об уважении к учителю. Вслед за словами «нужно, как я думаю, вам извиниться» — послышался нестройный, однако вполне приемлемый гул — «извини-пожа-обеща-мынебу…» После чего десятиклассники стали один за другим подходить к учительскому столу и класть на него исписанные листочки — стопочкой, аккуратно. Директор кисло смотрел то на подходивших к столу, то на стопочку, историк вопрошал: «А что это такое? что вы тут понаписали?» Директор счел за благо поскорее взять листочки со стола и последние из принесенных брал уже из рук учеников.
