Не далее как сегодня днем мы все вместе гуляли по берегу Потомака. Я села на бревно под плакучей ивой и взяла на колени Еву. Мы следили за тем, как остальные карабкаются на деревья, играют в салочки и что-то без умолку щебечут на собственном языке. Иногда я понимаю, о чем они «говорят». Собираюсь выучить язык жестов. Наверно, обезьян можно научить общаться так, как это делают глухонемые, с помощью жестов.
Сегодня днем, сидя на бревне у реки с Евой, свернувшейся клубочком у меня на коленях, я была удивительно счастлива. Теперь мне доставляют наслаждение мелочи. Позвольте мне перечислить сегодняшние удовольствия. Воздух, пахнущий яблоками. Летающие над головой ярко-красные птицы. Серебристая рыба, выпрыгнувшая из воды. Гладь реки, поблескивающая, как рыбья чешуя. Холодная, ясная, чистая речная вода, бесшумно бегущая мимо меня к морю. И Ребенок.
Зима, 43 П.К.
Я — последний, который был первым. Лакшми покинула свое бренное тело двадцать один год назад. После того как шестнадцать лет назад умерла Тедди Оттингер, мы с Джеральдиной счастливо жили вдвоем. Как тоже было задумано с самого начала.
Сегодня ночью умерла и Джеральдина. Поскольку я в известной мере тоже человек, меня опечалила ее смерть. Но ей не было смысла еще один день оставаться в человеческом теле. Наша работа закончена. Вскоре я соединюсь со всеми ними в Вайкунте.
Ныне на пороге самой священной из эпох стоит целая новая раса браминов. Сидя в этом холодном, заброшенном доме, я слышу пение, молитвы и радостные крики новых наследников Земли, моих верных союзников в войне с Раваной, потомков Джека и Джилл, которым я теперь завещаю Золотой Век. Разве я не величайший из великих? Не повелитель песен, не повелитель жертвоприношений?
Я — дыхание. Я — дух. Я — верховный повелитель. Я один был до всего, я есмь и пребуду. Нет никого выше меня. Я вечен и не вечен, видим и невидим. Я — Брахма и не Брахма. У меня нет ни начала, ни середины, ни конца. Когда настает время конца, я разрушаю все миры.
Я — Шива.
Yersinia enterocolitica не смогла бы убить все население Земли так быстро, как хотелось Калки. Хотя существует целый ряд смертельных вирусов и токсинов, которые могли бы сделать это, я пожертвовал правдоподобием ради спокойствия добропорядочных граждан.
Посвящается
Томасу Прайору Гору (1870–1949)
Люди V в. до н. э. Индией называли персидскую провинцию на реке Инд, а государство Цинь было всего лишь одним из множества воюющих между собой княжеств на территории современного Китая[63]. Ради ясности я использовал в книге название Индия не только для обозначения долины Ганга, но и тех стран, которым теперь нравится называть себя Пакистан и Бангладеш. Название Китай я использую для описания государств, находящихся в данный период между реками Хуанхэ и Янцзы. По мере возможности я пользовался современными названиями и именами. Средиземное море, например, или Конфуций; с другой стороны, многострадальный Афганистан и не менее многострадальный Иран я предпочитаю называть их древними названиями Бактрия и Персия.
Для обозначения расстояний я использовал принятые нынче мили. Что касается дат, то повествователь старается соотносить их со временем, когда он начал диктовать свой ответ на выступление Геродота (еще не получившего почетного титула «отец истории»), — будем считать, что случилось это вечером 20 декабря 445 г. до н. э.
Я слепой. Но не глухой. Из-за этакой неполноты моего несчастья мне пришлось вчера шесть часов кряду слушать одного самозваного историка, чьи описания событий, которые афинянам нравится называть Персидскими войнами, столь абсурдны, что будь я помоложе и не столь стеснен в своих поступках, то поднялся бы со своего места и устроил скандал на все Афины вместо ожидаемого от меня ответа.
Правду о
Когда мучительное чтение закончилось — у нашего «историка» очень тусклый и монотонный голос, а жесткий дорический акцент делает его вовсе малопривлекательным, — мой восемнадцатилетний племянник Демокрит поинтересовался, не хочу ли я остаться и поговорить с этим человеком, злословящим против Персии.
