твоих прикосновений,
тогдашних звёзд
опять
рассыпать ртуть,
смешать
под утро
ночь
и светотени,
губами тронуть
пальцы
и слова,
отмерить пять шагов
до лжи неновой,
броню из замши
телу подобрать,
к запястьям туже подогнать оковы,
дрожать от боли
в чёртовой глуши,
дрожать от счастья
в скомканной постели,
проверить шов – надёжно ли прошит,
порвать
и в рамки
вставить акварели,
неосторожно
двери отпереть,
горчащий воздух
выпить без рецепта,
усталой клятвы прошибая твердь,
желания
в себе лелеять цепко,
иллюзии
утратить
наконец,
воскресным днём
не смея спать спокойно...
И – в дальний путь на взмыленном коне...
Разлука.
Горе.
Небо.
Подоконник...
Я схоронила осень.
Больно как...
Зазубренные стрелки часовые,
попавшие
в подброшенный пятак,
узлом связала ведьма-ностальгия.
И бился колокольно "Nevermore"
мигренью
пережаренного кофе.
Я выслушала тихий приговор
к пожизненно
нелепой
катастрофе...
И время накрошила
словно хлеб
кукушке...
Или ворону?
Не знаю...
И тусклый свет декабрьски ослеп,
и цифра "восемь"
катится по краю
кладбищенской ограды
ноября.
Истерика дождя,
насилье ветра.
Усопшая была такая дрянь...
Я принесла из тёмной части спектра
несчастьями
горчащее вино
на наше поминальное застолье...
несжатой лжи колючее руно
меня укрыло.
Боже, как мне больно...
И не спасло предчувствие тебя.
В приметы и предвиденья
не веря,
я промолчала...
Слышишь, мне трубят?
Пойду, над гробом плача, лицемерить.
...чудной сверчок, что ёкает в груди,
найдёт шесток – опасным и горячим...
...ты тоже знаешь, что там впереди?..
казённый дом для выживших незрячих...
...никто не знает – что там впереди,
за дрогнувшей от резкой боли строчкой...
...как в неизбежность страшно уходить.
особенно – внезапно и досрочно –
одним рывком, под ёканье сверчка,
вчера ещё дремавшего у рёбер...
неровный бег уставшего волчка
опять сорвёт ночные кинопробы...
и на доске, исписанной мелком,
добавятся немыслимые числа
о дате путешествия тайком
туда, где обогреют бескорыстно,
где каждому обещанный финал
свободу оттолкнёт широким жестом,
и лгавший мне сознается, что лгал,
и повинится – странно неуместно,
и прозвенит невидимый звонок
на бархатном шнурке за чьей-то дверью.
...придёт январь – изнеженно жесток,
столкнёт меня с твоим высокомерьем
лоб-в-лоб – до слёз, до ран, до немоты,
до старых простыней в казённом доме...
...и я найду, от холода застыв,
незанятое место на пароме...
Ах, господи, стихов, стихов, стихов...
...с неистовой бегучестью воды
во сне и наяву приходят рифмы –
внезапными ударами поддых
врываясь в сердце...
...плату за труды
взимают с нас по твёрдому тарифу
и – в путь! – по спинам серых мостовых,
заглядывая в окон спелых россыпь,
идут стихи прозрачной синевы –
шеренгой первогодков-рядовых –
и ветер их по улицам разносит,
как горький дым седеющих костров,
как крик петуший в зареве заката...
...прости мне, Боже, дерзкий выбор слов,
слепое счастье сверенности строф
и мой уход к неважности возврата.
Посмотри мне в глаза в ноль часов,
ноль минут,
ноль секунд.
Опьяней от объятий,
нарушь равнодушье весов.
Днище шхуны распорет нездешний задиристый грунт.
Будь, что будет.
Плевать.
В ноль секунд, ноль минут, ноль часов
на атласных коленях – шершавых ладоней тепло.
Заоконным ветрам дерзкий вызов бросают соски.
Волны бьются о пирс.
В двери кубрика ломится зло.
Крысы в трюме не спят от тревоги и тёмной тоски.
Посмотри мне в глаза
и от нежности тихо заплачь.
Волны дальних морей пусть у окон таверны уснут.
Шелковистую петлю на шею повяжет палач.
Жажда крови.
Расчет в ноль часов,
ноль секунд,
ноль минут.
Жерло пушки забито чугунным похмельем ядра.
Эти пушки навек для себя зарядили дожди.
Крысы собраны.
В путь отправляться пора.
Пусть вороны мне крикнут глумливо:
"Пощады не жди!"
К Мысу Доброй Надежды не ходят отсюда суда,
все ассоли сидят на коленях у пьяных бродяг...
В книге злых перемен всё записано.
Не угадать,
на каком корабле мы до срока опустим свой флаг.
Посмотри мне в глаза
и ладонью дотронься до губ.
Я налью тебе рома в подсоленный морем стакан.
Несмешливый паяц нас разбудит на том берегу.
Не грусти.
Пусть осудят.
И выпей ещё, капитан.
-----------------------------
