Совсем другое было, когда приходил к нему Мухан. Наш кум кричал, что его во всем обошли — и сад попался никчемный, и землю отвели не из лучших.
— Я на тягло не жалуюсь, не прошу инвентаря. Дай мне землю — зубами распашу, — говорил Мухан, красный от напряжения. — Но только, родимый, не обижай!
— Что поделаешь! Когда пирог делят, глядишь — у одного кусок с начинкой, у другого — без, — утешал дед. — Да и земля не такая уж плохая досталась тебе.
А как он был одет, дядя Мухан! Заплата на заплате. Можно подумать, что он из нужды не вылезает. Где уж ему о достатке думать, когда и так девять бед на горбе?
Однажды, выслушав очередную жалобу, дед сказал:
— Медведь знает семь сказок, и все про мед. Так и ты, кум, все на землю заришься! Давай лучше подумаем, как с той, что получили, справиться. Это же не заплатка на твоей круче — заступом не вспашешь.
Мухан уставился на деда. Лицо его было багрово от напряжения.
— Вот у тебя, Мухан, слава богу, бычок завелся, да и у меня кое-что наскребетея. А, как говорят, камень, брошенный по согласию, далеко летит…
— Не к братству ли сворачиваешь, Оан? — насторожился Мухан.
— О братстве пусть поумнее нас люди думают, и ему придет время, — заметил дед. — Я пока говорю о супряжничестве: рука руку моет, две руки — лицо. В одиночку, на ветру, даже дерево не растет. И человеку хочется к человеку прислониться.
Мухан полез в карман потертых штанов за кисетом, свернул цигарку, затянулся, потом сказал, медленно и осторожно выбирая слова, словно нанизывая их на ниточку:
— Супряга — это ничего. Еще наши деды не брезговали ею. Почему бы и нам не попробовать! Но, уста… — у Мухана снова развязался язык, — служба — службой, дружба — дружбой. У меня-то бычок есть, а что у тебя? Что значит «кое-что наскребем»?
— Будет и у меня бычок, — коротко ответил дед.
— Вот это другой разговор! — обрадовался Мухан. — У тебя бычок, у меня бычок. Разве у нас дело не пойдет?..
Когда дядя Мухан, нашумев, ушел, дед сказал ему вслед, как бы извиняясь за него:
— Что тут поделаешь! Говорят, из двух людей, которые смотрит себе под ноги, один видит луну, другой только лужу. Наш кум такой — видит лужу, другого нам не занимать!
Через неделю у нас во дворе появилась своя скотина. В уезде выдали кредит всем семьям погибших красноармейцев и партизан, и мы на него купили бычка. Вот обрадовался Мухан этой покупке! Больше, чем мы.
Гончарная наша опять стала как бы шенамачем для всего Нгера. Таковы уж нгерцы — в счастье и в беде не забывали наш порог.
Все тропы и тропинки в Нгере ведут к деду. По этим тропкам и приходили в гончарную люди, осиянные счастьем.
Ой, как о многом, оказывается, нужно потолковать, поразмыслить!
Гул стоит в гончарной от пересудов и перекоров. А ну, дед, что скажешь теперь, какие найдешь слова?
— Вода чиста у истока, — гремит голос деда, покрывая все другие голоса. — Нам надо смотреть на Россию. Топор мал, но опрокидывает большое дерево, — продолжает он. — Разве мы, карабахцы, не помогли России изгнать царя?
— Мы привыкли из твоих уст слышать сладкие слова, — выступил вперед Хосров, наш сосед. — Скажи на милость, Оан, что такое Советская власть?
— Советская власть? — переспросил дед и задумался. — Эй, Манук-ахпер [88], Маркосов сын, — сказал дед после минутного раздумья, — подойди-ка поближе.
Отрок в облезлой бараньей шапке робко подался вперед.
— Манук-ахпер, Маркосов сын, кем ты был вчера? — спросил его дед.
— Батраком, уста Оан. Разве ты не знаешь?
— А кто был твой родитель, Манук-ахпер, Маркосов сын? Только говори погромче, я тебя плохо слышу.
— Батраком же. Кто не знает? — недоумевает отрок.
— Опять не слышу тебя. Надо говорить громко, чтобы тебя слышали. Так кто ты теперь, Манук-ахпер, Маркосов сын?
Лицо отрока озаряется улыбкой.
— Хозяин, — звенит его голос, — у меня теперь своя арба, своя земля.
— Аферим! Теперь я тебя слышу отлично. Так говори и впредь. Голос хозяина должен быть крепким.
Дед огляделся, отыскивая взглядом Хосрова.
— Ты спрашиваешь, сосед, что такое Советская власть? Это и есть Советская власть, когда у бедного человека во дворе живность и голос его — хозяйский…
Дед окидывает всех вдохновенным взглядом:
— Николай, мой русский гость, правильно говорил: у плохих дней жизнь короткая. Вот они и кончились.
— Аминь его усопшим! — подхватило сразу несколько голосов. — Пусть благословен будет день, когда он пришел к нам!
— Николай еще говорил… — продолжал дед.
Любопытно знать, на каком языке говорил Николай, если я, твой толмач, об этом не помню? Но я молчу. Хорошие слова приятно слышать, от кого бы они ни исходили. Но все-таки какой молодец этот Николай — он уже армянскими поговорками сыплет!
— Кто пробовал горькое, знает вкус сладкого, — не унимается дед. — Мы теперь не ошибемся дверью, нгерцы!
На том месте, где раньше стояла глинобитная землянка Новруза-ами, день ото дня поднимались стены.
