Должен пояснить, что образ моих действий продиктован абсолютным доверием. Заявляю также, что и вульгарной ревности не было места в моем сердце даже в самые тяжелые моменты, когда, к примеру, Хильберто и Тереса обменивались красноречивым взглядом, жестом или просто пребывали в предательском молчании. Я заставал их в моменты внезапной тишины и крайнего смущения, когда, казалось, их души опадали разом, нагие, как два тела, прикрытые лишь краской стыда.
Я не знаю, о чем они там говорят, что думают, что делают в мое отсутствие. Зато я представляю, как они вдвоем молчат, страдают и трепещут, наедине и врозь, так же, как и я здесь трепещу — вдали от них, за них и вместе с ними.
Вот так мы и живем, в ожидании какой-нибудь случайности, которая бы положила конец этому злосчастью. Кстати, я решил по мере сил препятствовать всем возможным, обычным и естественным способам развязки. Я жажду, может быть, и тщетно, такого небывалого исхода, который отвечал бы строю наших душ.
И наконец, я должен заявить, что мне всегда было противно то, что считается великодушием. Не то чтобы я отвергал его как добродетель, поскольку в иных меня прельщает их внутренняя доблесть. Но что касается меня, то я не в силах себя преодолеть тем более, коль скоро надлежит направить добродетель против моей собственной семьи. Боязнь свеликодушничать, сойти за благородного супруга не позволяет мне пожертвовать собой и заставляет все также пребывать в позорной роли помехи и очевидца. Я понимаю, что ситуация уже невыносима; однако постараюсь сделать все, чтобы она длилась до тех пор, пока не буду исторгнут из нее волею случайных обстоятельств.
Есть жены, что умоляют мужа о прощении в рыданиях, стоя на коленях, глядя в пол. Если подобное произойдет с Тересой, я брошу все, поняв, что проиграл. Тогда-то я и стану, после стольких титанических усилий, обыкновенным обманутым супругом. О Господи, укрепи мой дух в уверенности, что Тереса не умалится до подобной сцены!
Пьеса «Возвращение крестоносца» имеет неплохой финал: в последнем акте Грисельду постигает романтическая смерть, а два соперника, побратимы во страдании, отбрасывают шпаги и клянутся погибнуть в героических сражениях. Но в этой жизни все иначе.
Пожалуй, между нами все кончено, Тереса, это так, но занавес пока не опустился и нам придется жить дальше любой ценой. Да, жизнь к тебе не благоволила.
Возможно, ты чувствуешь себя, как та актриса, что остается одна под сотней устремленных взглядов, когда уже не деться никуда. Текст кончился и нет суфлера, чтобы хоть что-то подсказать. Однако публика ждет, волнуется и со скуки начинает плести истории вокруг тебя. Ну что ж, Тереса, настал твой час импровизировать.
Иной раз мне думается, что по ту сторону ничего нет. Но это не важно. С меня довольно его самого, он шлет мне вызов, в нем вижу я жестокую силу, усугубленную непостижимой злобой. Вот эту непостижимую злобу я больше всего ненавижу; и будь Белый Кит всего лишь орудием или самостоятельной силой, я все равно обрушу на него мою ненависть.
Настоящим доводим до сведения всех заинтересованных лиц, что поиски прекращены. Комитет принял единогласное и окончательное решение приостановить новые попытки в этом направлении, после того как последние отряды сентименталов безвозвратно сгинули в дремучих лесах недоразумений, среди страниц душещипательных романов, в пучине Саргассова моря. Чудом уцелели лишь их улыбки, взгляды и запахи, да и те в конце концов были благополучно отправлены на свалку, ставшую их братской могилой.
Комитет не только не намерен с былой благосклонностью принимать преступных обманщиков, услаждая их слух звуками лютни и льстивыми речами, но готов предать их суду за искажение человеческой натуры и отныне лишает своего доверия психиатров, хирургов, промышляющих пластическими операциями, и прочих профессиональных мошенников.
С другой стороны, глубочайшей благодарности заслуживают те представители прошлого, кто искренне или злонамеренно стремился облегчить либо усложнить эти поиски, предлагая ложные пути и потворствуя обману. В их числе следует особо упомянуть господ Отто Вейнингера, Поля Клоделя и Райнера Марию Рильке, которые проявили поистине дружеское участие, постаравшись избавить Комитет от излишних забот и ошибок и предоставить в его распоряжение целый свод знаний о данном предмете, не говоря уже об их бесценных советах. Им, равно как и другим, не столь известным доброжелателям, — самая сердечная признательность.
