19 февраля в здании ратуши состоялась церемония ратификации Вестфальского договора, затем был устроен необычайно пышный прием.
После того как разбомбленную, превращенную в груду руин ратушу восстановили в 1948 году, при входе в Зал мира укрепили табличку с латинским изречением:
"Мир - высшее благо".
Миновало страшное тридцатилетие. Наступали десятилетия зыбкого мира.
Логау беспощадно язвил:
Война - всегда война. Ей трудно быть иною,
Куда опасней мир, коль он чреват войною.
Томас Манн писал, что Тридцатилетняя война "опустошила страну и в культурном развитии роковым образом отбросила ее назад".
Однако именно в эти годы Германия дала великих людей: в литературе Грифиуса, в музыке - Шютца.
Андреаса Грифиуса называли силезским Шекспиром.
Он родился в год смерти Шекспира и Сервантеса, в 1616 году, он умер в год столетия Шекспира.
В Глогау заседал магистрат...
"...16 июля 1664 года без четверти пять после полудня его в присутствии всех собравшихся членов магистрата и комиссий поразил столь внезапный и сильный апоплексический удар, что он вскоре скончался на руках испуганных советников, и, таким образом, его жизнь оборвалась в неполных сорок восемь лет без одиннадцати недель при исполнении им своего служебного долга..."
Познал огонь и меч, прошел сквозь страх и муку,
В отчаянье стенал над сотнями могил.
Утратил всех родных. Друзей похоронил.
Мне каждый час сулил с любимыми разлуку,
Я до конца постиг страдания науку:
Оболган, оскорблен и оклеветан был.
Так жгучий гнев мои стихи воспламенил.
Мне режущая боль перо вложила в руку!
- Что ж, лайте! - я кричу обидчикам моим.
Над пламенем свечей всегда витает дым,
И роза злобными окружена шипами.
И дуб был семенем, придавленным землей...
Однажды умерев, вы станете золой.
Но вас переживет все попранное вами!
Андреас Грифиус. "Последний сонет"
КОЛЕСО ФОРТУНЫ
1
Главу эту следует, пожалуй, с самой Фортуны и начинать.
Фортуна помещена в центр своего колеса, в руках держит свитки, где все и предначертано, - судьбы.
На вершине колеса в глупом самодовольстве - человек в короне, со скипетром, над ним начертано слово regno - царствую, правлю. Справа от него карабкается к вершине колеса будущий удачник с лицом, исполненным вожделения: regnabo - буду править!.. Слева - по ходу вращения колеса - уже летит вниз тот, к кому относится regnavi - я правил. В самом низу, сброшенная колесом, лежит фигура поверженного: sum sine regno отцарствовал.
Рисунок "Колесо Фортуны" выполнен цветной тушью, им открывается рукопись сборника поэзии вагантов, который в 1803 году при секуляризации церковных земель обнаружили в баварском монастыре Бенедиктбейерн: пролежала она в тайнике шестьсот лет.
Слезы катятся из глаз,
арфы плачут струны.
Посвящаю сей рассказ
колесу Фортуны.
Над словами невмы - нотные знаки, подобия ударений.
По названию монастыря сборник назвали "Carmin Burana".
Выпала мне судьба: с Фортуной, с колесом судьбы встретиться.
Лирику вагантов я начал переводить в 1967 году, внутренне даже этому противясь. Отпугивало меня то, что там в основе латынь, какими-то грамматическими упражнениями отдавало, не мог к немецкому началу пробиться, да и все эти слова: "веселие", "питие", "братия, возрадуемся!", которые лезли на меня из комментариев и статей, из обрывочных, для хрестоматий сделанных чужих переводов, угнетали книжностью. Все было пылью присыпано: "обличие папской курии", "земные, плотские радости", "приятие жизни". Какое уж там приятие, если, например, читал в хрестоматии Шор в переводе Осипа Румера:
Осудивши с горечью жизни путь бесчестный,
Приговор ей вынес я строгий и нелестный.
Создан из материи слабой, легковесной,
Я - как лист, что по полю гонит ветр окрестный...
Нет, мертвое все это было. Не мое. Чужой пир. Книжный.
И вдруг вник в немецкий текст, затем в латинский:
С чувством жгучего стыда
я, чей грех безмерен,
покаяние свое огласить намерен.
Был я молод, был я глуп,
был я легковерен,
в наслаждениях мирских
часто неумерен...
Предшественник переводил:
Мудрецами строится дом на камне прочном,
Я же легкомыслием заражен порочным.
С чем сравнюсь? С извилистым ручейком проточным,
Облаков изменчивых отраженьем точным...
Я спорил, давал свою версию:
Человеку нужен дом,
словно камень прочный,
а меня судьба несла,
что ручей проточный,
влек меня бродяжий дух,
вольный дух порочный,
гнал, что гонит ураган
листик одиночный...
Из тьмы в семь веков поманил меня к себе король бродячих поэтов клириков и школяров - Архипиит Кёльнский. В семивековом отдалении, глухой, темный как ночь, виделся мне монастырь Бенедиктбейерн. Узилище, в которое заточили великую рукопись.
Шли, шли ко мне оттуда те песни.
Выходи в привольный мир!
К черту пыльных книжек хлам!
Наша родина - трактир.
Нам пивная - божий храм.
Горланили, ревели:
Ночь проведши за стаканом,
не грешно упиться в дым.
Добродетель - стариканам,
безрассудство - молодым!..
Сначала воспринимал я это как хор.
