Мухсин обиделся и, укоризненно взглянув на нее, возразил, что у его дядюшек слишком доброе сердце, чтобы отнимать у него карманные деньги, да они и не нуждаются в этом.
Мальчик сам не понимал, почему слова матери так огорчили его, какое чувство заставило его вступиться за своих родичей.
Отец заметил, что Мухсин обиделся, и осторожно, стараясь не рассердить жену, сказал, что он ежемесячно посылает Ханфи-эфенди на содержание Мухсина установленную сумму, но эта сумма не чрезмерна… Госпожа сухо ответила, что она только потому упомянула об этом, что Мухсин с малолетства не любит и не ценит денег. Она не может забыть, как ему давали по праздникам реал, думая, что он истратит его, как другие дети, на свистульки или шоколад, а Мухсин, поиграв немного серебряной монетой, приходил к матери и отдавал его обратно. Когда же она удивленно спрашивала: «В чем дело, Мухсин?», он отвечал: «Хватит! Я уже наигрался!»
Жена на мгновение замолчала, и Хамид-бек возразил:
— Но ведь Мухсин вовсе и не просит больше того, что получает каждый месяц.
— Хорошо, хорошо! — сердито, с холодным раздражением воскликнула мать Мухсина. — Я знаю, я всегда не права! Лучше бы ты сам записывал расходы и не твердил постоянно, что все деньги уходят на званые обеды.
Подошел поезд, и слуги внесли в него вещи Мухсина. Мальчик вошел в вагон, поезд тронулся. Мухсин помахал рукой отцу, стоявшему на перроне, сел на свое место и задумался. Он хотел разобраться в своих впечатлениях от сельской жизни или хотя бы представить себе лица родителей, с которыми только что расстался. Но мысли его были заняты лишь Каиром и Саннией, а сердце — ее письмом, лежавшим в его кармане. Все его прошлое в этом письме, все будущее в Каире и Саннии. Больше у него ничего нет, и сейчас ему казалось, что он вовсе и не был в деревне, ничего там не видел, никого не встречал.
Не обращая внимания на своих спутников, Мухсин вынул из кармана письмо и принялся его перечитывать, обдумывая каждое слово. Так он и доехал до самого Каира, не выпуская письма из рук.
Отец Мухсина телеграммой известил Ханфи-эфенди о времени приезда мальчика, чтоб его встретили на вокзале. Как только поезд остановился, Мухсин встал, стряхнул с себя пыль и радостно выглянул из окна, чтобы подать дяде Ханфи знак. К своему великому удивлению, он увидел на перроне не только Ханфи, но и весь «народ»: Абду, Селима и Мабрука. Мабрук отчаянно жестикулировал, указывая на тот вагон, где, по его предположению, должен был находиться Мухсин, и был очень комичен.
Неужели они так по нему стосковались?
И верно, все четверо чувствовали, что с отъездом пятого они чего-то лишились, и, получив телеграмму, все вместе радостно побежали на вокзал. Но только ли из-за этого?
Мухсин был счастлив видеть их всех. Когда он заметил из окна вагона не только родных, но и Мабрука, сердце его преисполнилось радости. Он понял, что вернулся наконец в родную стихию, вернулся туда, где может и хочет жить.
Из-за сутолоки на вокзале Мухсин мог обменяться с братьями только краткими приветствиями. Он сказал, что у него много багажа, и вся компания направилась к вагону. Забрав вещи, они во главе с Мабруком, нагрузившимся, как верблюд, вышли на привокзальную площадь.
Мабруку поручили нанять возчика. Когда чемоданы и узлы сложили на подводу и Мабрук взгромоздился на них, братья записали номер возчика и дали ему адрес:
— Улица Селяме, номер тридцать пять.
— Береги вещи, слышишь! — приказал возчику юзбаши Селим.
Абда прибавил, пересчитывая узлы:
— Смотри, чтобы ничего не упало!
А Ханфи сказал:
— Если заблудишься, спроси квартал Ситти Зейнаб, тысяча людей тебе его укажут.
Натянув поводья и крикнув: «Но, но, собачье отродье!», возчик ответил:
— Не беспокойся! Как я могу заблудиться? Ведь вы же сказали: улица Селяме, в квартале Ситти Зейнаб.
— Напротив нашего дома кофейня, — прибавил Ханфи. — Спрашивай ее хозяина уста Шхату.
— А я-то, что же, тюк на подводе? — закричал Мабрук, протестуя против того, что все забыли об его существовании.
Мухсин рассмеялся и нашел, что Мабрук имеет основание обижаться. Ханфи посмотрел на слугу и произнес извиняющимся тоном:
— А заблудишься, так спроси дорогу у эфенди, который сидит на вещах.
Возчик взмахнул кнутом, и подвода, покачиваясь словно пьяная, двинулась по вокзальной площади. Ее тянул осел с медными украшениями на ногах. Сидевшего на горе вещей Мабрука немилосердно трясло. Но он, улыбаясь, смотрел на провожавший его глазами «народ», жестами показывая, чтобы они ехали домой.
