Значит, здесь состязание? Причем соперницы, все как одна, вырядились в туалеты от лучших модельеров, у многих на голых плечах широкие норковые палантины. А на ней лишь жалкое готовое платьице. Поначалу она была так уверена в себе, а вот теперь чувствовала внутри какую-то дрожь: то ли просто от холода, а может, еще и от страха — что, если она совершила непоправимую ошибку?
Вокруг была глубокая ночь. Окна одно за другим гасли, музыки было почти не слышно, конторы опустели, юноши уже не тянули к ней руки с балконов. Интересно, который час? У входа в здание внизу — за это время оно очень выросло, так что можно было даже различить его архитектуру, — все так же ярко светились огни, но автомобили больше не подъезжали. Наоборот — из подъезда маленькими группками выходили гости и устало разбредались в разные стороны. Потом погасли и фонари у подъезда.
Марта почувствовала, как сжимается сердце. Увы, ей уже не поспеть на этот праздник. Подняв глаза кверху, она взглянула на небоскреб, возвышающийся во всей своей железобетонной неумолимости. Весь он был теперь темный, только на самой верхотуре еще горели редкие окна. А небо над ним начинало медленно светлеть.
На двадцать восьмом этаже мужчина лет сорока, просматривая утреннюю газету, пил кофе, а жена его тем временем прибирала в комнате. Часы на буфете показывали без четверти девять. Тут за окном стремительно мелькнула тень.
— Альберто! — крикнула жена. — Ты видел? Женщина пролетела.
— Какая из себя? — спросил он, не отрываясь от газеты.
— Старуха, — ответила жена. — Испуганная старуха.
— Вечно так! — проворчал муж. — На этих нижних этажах только старух и увидишь. На красивых девушек можно полюбоваться с пятисотого и выше. Недаром там квартиры такие дорогие!
— Зато у нас внизу, — возразила жена, — слышно, как они шлепаются о мостовую.
Муж прислушался.
— На этот раз ничего не слышно, — проговорил он, покачав головой. И отхлебнул еще кофе.
Как-то вечером, когда усталый и подавленный я возвращался домой, мне встретился профессор (так его называют, но профессор чего?) Скьясси, которого я знаю давным-давно и время от времени встречаю в самых разных и неожиданных местах. Он уверяет, будто мы вместе учились в гимназии, но, по правде сказать, я этого не помню.
Кто он такой? Чем занимается? Понять это мне никогда не удавалось. У него худое, острое лицо и кривая ироническая усмешка. Однако самой примечательной чертой его является то, что он создает у каждого впечатление, будто тот где-то его уже видел, хотя это заблуждение. Некоторые твердо уверены в том, что он — маг.
— Ну что? — спросил он меня после обычных приветствий. — Все пишешь?
— А чем еще мне заниматься? — пожал я плечами, вдруг ощутив всю свою ущербность.
— И не надоело? — не отставал он; в мягком свете уличных фонарей его лицо разрезала насмешливая улыбка. — Не знаю, у меня такое чувство, будто вы, писатели, с каждым днем становитесь все более ненужными. И не только писатели, но и художники, скульпторы, музыканты. Чувство чего-то никчемного, игры ради игры. Понимаешь, что я хочу сказать?
— Понимаю.
— Писатели, художники ну и все прочие, все вы, желая обратить на себя внимание, изо всех сил стараетесь изобрести что-то новое, все более абсурдное и замысловатое. Но публики у вас совсем немного, да и она к вам постепенно охладевает. Люди уже почти не прислушиваются к тому, что вы хотите до них донести. В один прекрасный день, уж прости за откровенность, вы окажетесь в пустыне.
— Очень может быть, — сказал я покорно.
Но Скьясси, видно, решил меня помучить.
— Скажи мне еще вот о чем. Когда, к примеру, ты входишь в гостиницу и у тебя спрашивают имя и род занятий, а ты отвечаешь: писатель, не кажется ли тебе, что это несколько нелепо?
— Пожалуй, — сказал я. — Во Франции — нет, а у нас все обстоит именно так.
— Писатель, писатель! — издевался он. — И ты еще хочешь, чтобы тебя принимали всерьез! Ну для чего нужен в нашем мире писатель?.. А скажи-ка мне, но только не кривя душой… Когда ты заходишь в книжный магазин и видишь…
— И вижу стены, до самого потолка заставленные всякого рода книгами, тысячами и тысячами книг, накопившихся за последние месяцы… ведь ты об этом, да? — и думаю, что вдобавок к ним я пишу еще одну, у меня опускаются руки, как у того, кто пришел продавать жалкую картофелину на огромном рынке, где на многие километры растянулись горы фруктов и овощей… Я угадал?
— Вот именно! — Скьясси гнусно хихикнул.
— К счастью, — решился возразить я, — кое-кто еще читает, кое-кто еще покупает наши книги.
Тут мой, так сказать, приятель наклонился и принялся разглядывать мои башмаки.
— У тебя хороший сапожник?
Слава богу, подумал я, по крайней мере нашли другую тему. Нет ничего хуже, чем выслушивать о себе горькую правду.
— Замечательный, — ответил я. — Мастер, каких поискать. Он шьет так хорошо и аккуратно, что его изделия никогда не изнашиваются.
— Браво! — воскликнул этот стервец. — Но бьюсь об заклад, что зарабатывает он меньше тебя.
— Возможно.
— И ты не находишь, что это дико?
