— В том, что здесь… ну, одним словом… что это Ад. — И я натужно засмеялся.
— Не вижу ничего смешного.
— Но ведь это же была шутка.
— Шутка?
— Здесь все живые. Вы разве не живая? А эти девушки? Следовательно? Разве Ад не на том свете?
— Кто тебе сказал?
Четырех девиц с маленькими, остренькими, лукавыми носиками разговор, видимо, очень забавлял.
Я стал оправдываться:
— Я здесь никогда раньше не был. Каким образом у вас могли оказаться мои данные?
— Ты в этом доме никогда не был? Но город, который ты видишь перед собой, тебе отлично знаком.
Я посмотрел, не узнавая.
— Не видишь, что ли, — Милан! Где, по-твоему, ты находишься?
— Это Милан?
— Конечно, Милан. И Гамбург, Лондон, Амстердам, Чикаго, Токио одновременно. Ну что удивляешься? Уж тебе-то с твоей профессией должно быть известно, что два мира, три, десять миров могут… как бы лучше выразиться?.. сосуществовать в одном и том же месте путем взаимопроникновения… Неужели тебе надо это объяснять?
— А я… Значит, я грешник?
— Думаю — да.
— Что я сделал плохого?
— Не знаю. Не имеет значения. Ты — грешник изначально. Такие типы, как ты, носят в себе Ад с детства, с самого рождения…
Я начал пугаться всерьез.
— А вы, синьора, кто вы?
Девицы захихикали. Она тоже улыбнулась. Смех у них был какой-то странный.
— А может, тебе еще хочется знать, кто такие эти девочки? Не правда ли, прелестные создания? Признайся, они тебе нравятся? Хочешь, я тебе их представлю?
Она явно развеселилась.
— Ад! — не унималась властительница. — Поди-ка сюда, взгляни, ты его узнаешь? Тебе следовало бы чувствовать себя здесь как дома.
Она схватила меня за руку и потащила к окну.
Я с поразительной ясностью увидел внизу весь город, до самых отдаленных окраин. Мутный, синюшный свет уходящего дня угасал, окна домов осветились. Милан, Детройт, Дюссельдорф, Париж, Прага сверкали в этой бредовой мешанине крыш и провалов, и там, в огромном кубке света, метались люди — микробы, подхваченные бегом времени. Устрашающая, величественная машина, ими же созданная, вращалась, перемалывая их, а они не убегали — напротив, толпились, расталкивая друг друга, стремясь первыми угодить в страшную мясорубку.
Инспекторша коснулась моего плеча.
— А ну-ка, пойдем туда. Мои крошки покажут тебе маленькую изящную игру.
Теперь уже все остальные девушки, прежде занятые работой, с визгом и смешками столпились вокруг нас.
Меня привели в соседний зал, заставленный сложнейшей аппаратурой с экранами, напоминающими телевизионные.
Очаровательная Розелла схватилась за рукоятку, похожую в миниатюре на рычаг железнодорожной стрелки, и началось жуткое действо.
За огромным окном раскинулась панорама чудовищного города. Бирмингем? Детройт? Сидней? Осака? Красноярск? Самарканд? Милан? Который из них был Адом?
Вот они передо мной, муравьи, микробы, люди, мечущиеся в неутомимой гонке: куда, зачем? Они бегали, толкались, писали, звонили, спорили, резали, ели, открывали, смотрели, целовались, обнимались, думали, изобретали, рвали, чистили, пачкали. Я видел складки рукавов, дыры на носках, согбенные плечи, морщины вокруг глаз. Да, глаза, пылающие внутренним огнем, в котором были нужда, желания, страдания, тревоги, алчность и страх.
За мной, облокотившись на щиты управления странных машин, стояли захватившие меня в плен властительница и ее подручные.
Она, командирша, подошла ко мне и спросила:
— Видишь?
Впереди, насколько хватал глаз, простиралось море мук человеческих. Я видел, как люди борются, дрожат, смеются, карабкаются, падают, снова карабкаются и вновь падают, расшибаются, разговаривают, улыбаются, плачут, клянутся и — всё в надежде на ту единственную минуту, которая наступит, на историю, которая свершится, на то добро, которое…
Повелительница сказала, обратившись ко мне:
— А теперь — внимание.
Она ухватилась правой рукой за подобие рычага и медленно перевела его. На светящемся циферблате, напоминающем часы, стрелка сдвинулась вправо. И в то же мгновение мириады созданий, населявших город, забурлили, заклокотали, засуетились. Но не здоровая жизнь была в этом движении, а тоска, горячка, исступление, жажда преуспеть, заслужить, выдвинуться, подняться по суетной лесенке к жалким нашим победам. Орды, отчаянно сражающиеся с невидимым чудовищем. Жесты сделались судорожными, лица — напряженными, вымученными, голоса — резкими.
Она еще немного сдвинула рычаг. И тогда те, внизу, подхваченные усиленным порывом, лихорадочно заметались в своих маниакальных устремлениях, а бесстрастные темные шпили их храмов растворились в ночном тумане.
— А вот и он.
Мелодичный голос заставил меня взглянуть на светящийся экран телевизора размером приблизительно метр на семьдесят, где на первом плане показался человек. Здесь был свой рычаг и целый ряд кнопок, которыми оперировала Розелла.
«Он», некто лет сорока пяти, сидел в огромном кабинете (должно быть, важная персона) и отдавал все силы и душу борьбе с невидимым чудовищем.
В данный момент он говорил по телефону.
