Нечего и говорить о том, какую пользу могло бы принести это открытие искусствоведам. Им не пришлось бы ни в чем сомневаться. Молодых гениев ожидало бы немедленное признание. Но собак в картинные галереи не пускают. К тому же тут есть и доля риска: вдруг Вальтер потеряет самообладание и набросится на какую-нибудь мазню. Если заменить подлинники репродукциями, это ничего не даст: ведь тут важно не зрительное впечатление, а обонятельное. Кроме того, я заметил, что вкусы Вальтера резко отличаются от моих. Четвероногий ценитель явно питает слабость к абстрактной живописи и недолюбливает неофигуративистов. (Кто знает, может быть, он и прав?)
Один мой друг, человек очень богатый, привез мне в подарок из Японии удивительную новинку: маленький, невзрачный телевизор, обладающий необычным свойством — если где-то, даже очень далеко, кто-нибудь заговорит о нас, мы не только увидим его на экране, но и услышим. А если никому до нас нет дела, телевизор не включается.
Должен сказать, что, когда я, оставшись дома один, решил опробовать новый аппарат, восторг мой сразу улетучился. Как известно, злословие — очень доступный и распространенный вид спорта (кто-то даже заметил, что это одно из немногих утешений в нашей юдоли слез). Конечно, я не тешил себя иллюзиями, что мои лучшие друзья, когда речь заходит обо мне, способны удержаться от какой-нибудь шпильки по моему адресу. Но все же о таких вещах лучше не знать. К чему зря расстраиваться?
Но чудодейственный аппарат передо мной, в полном моем распоряжении. На часах половина десятого: в это время, после ужина, как раз и начинаются доверительные разговоры и сплетни. К тому же именно в этот день вышла моя статья, которой я придавал большое значение, статья довольно-таки смелая и резкая. Да, сегодня, вероятно, мне будут перемывать кости во многих домах. Ну мог ли я устоять, скажите? Пусть по крайней мере печальные открытия послужат мне уроком. Полчаса я провел в сомнениях: включать или не включать. Потом включил.
Несколько минут экран оставался темным. Потом я услышал чей-то голос — судя по выговору, уроженца Романьи, — и тут же появилось изображение. Два господина лет пятидесяти, один с бородкой, другой бритый, сидели и курили в гостиной — то ли дома у одного из них, то ли в клубе. Бородатый держал на коленях газету с моей статьей: видимо, только что прочел.
— Нет, я с тобой не согласен, — говорил он. — По-моему, это остроумно. И потом, ведь он не побоялся высказать то, что у всех на уме.
Его собеседник покачал головой.
— Возможно, ты и прав. Но этот его стиль, пусть он самый что ни на есть современный…
И двое людей, которых я прежде в глаза не видел, исчезли: должно быть, переменили тему разговора.
Почти сразу же экран засветился опять. Я узнал зал литературного ресторана, где часто бываю сам. За столиком сидят трое моих коллег из газеты. Сердце у меня забилось. Ну, подумал я, эти меня сейчас по меньшей мере четвертуют.
— Читал? — спросил самый старший из троих, мой давнишний друг. — Вот, по-моему, достойный образец современной журналистики. А от недостатков кто застрахован? Почему всегда надо непременно все раскритиковать?
— Разве я критикую? — возразил самый молодой из них, известный своими ядовитыми остротами. — Просто рядовой читатель всех этих тонкостей не понимает…
— Так или иначе, — заключил третий, — говорю вам как старый газетный волк: прочесть такую статью всегда приятно.
Как мои дорогие друзья пронюхали, что у меня есть такой хитрый телевизор, навсегда останется для меня загадкой.
IL GRANDE RITRATTO
В апреле 1972 года профессор Эрманн Исмани, 43 лет, читавший курс электроники в университете города N, низенький, толстый, веселого нрава, но робкий человек, получил из министерства обороны письмо, в котором ему предлагалось явиться к полковнику Джакинто, начальнику Управления по научным исследованиям. Весьма срочно.
Даже отдаленно не подозревая, о чем могла идти речь, Исмани, наделенный неистребимым комплексом неполноценности по отношению к официальным властям, в тот же день поспешил в министерство.
Прежде ему не доводилось там бывать. По привычке робея, он заглянул в приемную. Немедленно возникший перед ним охранник в форме спросил, что ему угодно. Исмани предъявил повестку.
Словно по волшебству, едва взглянув на бумагу, охранник, который сначала весьма резко говорил с посетителем (неряшливо одетый, неуклюжий профессор Исмани был в его глазах мелкой сошкой), совершенно преобразился. Он стал извиняться, попросил Исмани подождать и бросился в соседнюю комнату.
Вышел младший лейтенант, прочитал письмо, как-то неопределенно усмехнулся и с подчеркнутой почтительностью пригласил Исмани следовать за собой.
Что за странное письмо, недоумевал слегка заинтригованный Исмани. И почему они носятся со мной как с важной птицей? Бумага имела вид самого обычного служебного уведомления.
