Войти туда я не отважился, ибо не мог вынести его безобразный вид; скажу только, что столь прекрасной галереи нигде на свете не сыщешь, поскольку она вся была забита живыми императорами и королями, словно это была не галерея, а усыпальница почивших монархов. Там я увидел весь Оттоманский дом и всех римских императоров по порядку. Попались мне и забавные фигуры: Сарданапал возился с пряжей, Гелиогабал обжирался, Сапор роднился с солнцем и звездами, Вириат лупил палкой римлян, Аттила ставил мир вверх дном, слепец Велизарий метал громы и молнии против афинян, Юлий Цезарь обвинял в предательстве Брута и Кассия. О, в сколь ужасном виде предстал предо мной дурной епископ дон Олпас и граф дон Хулиан,[204] поправшие собственную родину и обагрившие себя христианской кровью!
Увидел я там еще множество властителей, принадлежавших к самым разнообразием народам, но в этот миг ко мне подошел привратник и сказал:
– Люцифер велит показать вам свою кладовую, чтобы вам было о чем рассказать на том свете.
Я вошел и увидел своеобразное помещение, полное драгоценностей необыкновенной красоты; в нем находилось что-то вроде четырнадцати или пятнадцати тысяч рогоносцев и примерно столько же потрепанных альгуасилов.
– Так вот, оказывается, где вы! – воскликнул я. – Как, черт возьми, мог я натолкнуться на вас в аду, если вы были запрятаны здесь?
В кладовой были бочонки лекарей и бесчисленных летописцев, льстецов печатным словом, и притом с разрешения цензуры. В четырех углах смолистыми факелами пылали четыре бесчестных следователя, а на всех полках красовались капризные девственницы, столь скупые на милости, что сравнить их можно €лйхо лишъ с узкогорлыми сосудами.
Указав на них, дьявол заметил:
– Девы эти пришли в ад с нетронутым припасом и хранятся здесь в качестве редкости.
За ними я увидел попрошаек, промышлявших всеми возможными средствами. Были тут и сборщики денег на мессы за упокой душ, находящихся в чистилище, – все полученное они потребляли с вином (хотя и не были священниками).
Вместо маскаронов[205] кладовую украшали мнимые мамаши, торговавшие своими племянницами, и свекрови, проделывавшие то же с невестками. На пьедестале стоял Себастьян Квартель, немецкий генерал, сражавшийся против императора, после того как он некоторое время побыл его алебардщиком, кабатчиком в Риме и пьяницей всюду.
Если бы мне пришлось пересказать все то, что я увидел по дороге, я никогда бы не кончил. Я выбрался из ада и замер в изумлении, перебирая в памяти. все то, свидетелем чего мне довелось там стать.
Единственное, о чем я прошу тех, кому попадутся на глаза эти строки, – это прочесть их с пользой, дабы не увидеть и не испытать на себе весь ужас этих мест. Заверяю читателя, что я не собирался порочить или осуждать здесь кого бы то ни было, а хотел всего лишь заклеймить пороки (порождающие наши грехи, которые, в свою очередь, доводят нас до осуждения) и что все сказанное мною о попавших в ад никоим образом не затрагивает людей праведной жизни.
А закончил я это слово во Фресно, в конце апреля 1608 года, когда мне было 28 лет от роду.