— Простите нас! Мама молилась.
Старуха тоже подошла к гостям и сказала, целуя Заннубу в щеку:
— Добро пожаловать, Заннуба-ханум. Сто тысяч раз добро пожаловать!
Потом она обернулась к Мухсину и протянула ему правую руку. Левой она поправляла платок, стараясь совсем закрыть лицо.
— Ты оказал нам честь, Мухсин-эфенди, — произнесла она и прибавила с выражением, которое человек непосвященный мог бы принять за простую любезность: — Да благословит его Аллах! Он уже совсем мужчина!
Мухсин что-то пролепетал и снова замолк, уставившись в пол. Словно желая обойтись с ним как можно приветливее, мать Саннии продолжала серьезно и степенно:
— Твоя мать, Мухсин-эфенди, прекрасная и почтенная женщина.
— Ты была знакома с моей матерью, бабушка? — с любопытством спросил Мухсин, быстро поднимая голову.
— Как же, конечно, — вмешалась Заннуба. — А ты разве не знал, Мухсин? Но только это было давно.
— Очень давно, — подтвердила мать Саннии. — Теперь она, вероятно, уже забыла меня. Прошло то время, когда мы были маленькими девочками! Ведь мы были соседями, жили на одной улице и всегда играли вместе, перед вашим домом. Твоя мать — турчанка, из знатной турецкой семьи. Она была младше нас всех, но держалась как взрослая. Мы все ее боялись и считались с ней, как-никак ведь она дочь военного, турка с рыжими усами. Какую бы мы игру ни затеяли, она всегда была командиршей. Мы ее называли «принцесса, дочь султана». Ей нравилось быть не такой, как все. Если мы надевали в праздник красные платья, она надевала зеленое, а если мы были в зеленом — наряжалась в красное. Плохо нам приходилось, когда она на нас гневалась. «Я буду страшно богата, всех вас куплю и вы станете моими невольницами и рабынями», — говорила она. Ах, где эти дни! Как они были прекрасны!
Старуха умолкла и подняла глаза к небу, тоскуя по сладостному детству. Наступило молчание. Но Санния прервала его, весело крикнув:
— Идемте к роялю! Сюда!
Она провела всех в гостиную, в которой находилось уже известное читателю окно с деревянной решеткой, выходившее на улицу Селяме и кофейню Шхаты. Это была комната средних размеров, богато, по-европейски обставленная, с креслами, диванами, настольными электрическими лампами. В углу, как раз напротив распахнутого настежь окна, стоял черный рояль.
Санния с легкостью газели подбежала к инструменту и, не ожидая, пока все усядутся, гибкими пальцами прошлась по клавишам. Полились быстрые веселые звуки, похожие на пение птиц. Потом она обернулась и сказала Мухсину, скромно усевшемуся в дальнем углу комнаты:
— Почему ты сел так далеко, Мухсин-бек?
И указала на кресло около себя.
— Пожалуйте сюда, прошу вас, эфенди!
Мухсин мгновенно вскочил и пошел к ней, словно медиум, подчиняющийся гипнотизеру.
— Вот это другое дело, — с улыбкой сказала Санния. — Теперь мы можем начать. Напой мне мотив этой старинной песни.
Подпевая вполголоса, она проиграла одной рукой какой-то мотив, затем резко повернулась к матери и Заннубе, все время болтавшим не закрывая рта.
— Пожалуйста, слушайте! Мы начинаем! — крикнула она.
— Начинайте, да поможет вам Аллах! — воскликнула Заннуба. — Мы слушаем. — И она гордо добавила, обращаясь к матери Саннии: — Сейчас ты услышишь Абд аль-Хаммули.
— Неужели? — изумленно воскликнула старуха. — Такой маленький, имя Аллаха над ним, и уже умеет петь песни Абды?
Санния жестом предложила ей помолчать и, взглянув на Мухсина, сказала:
— Ну, Мухсин-бек!
Мальчик вздрогнул, но, не смея ослушаться, поднялся и встал у рояля. Держа руки на клавишах, Санния смотрела на него, очаровательно улыбаясь.
— Скажу тебе откровенно, Мухсин-бек, особенно на меня не полагайся, — сказала она.
Ее голос показался ему музыкой. Он почувствовал, как кровь горячей волной бросилась ему в лицо, голова у него закружилась. С отчаянной отвагой он укоризненно сказал:
— А где же твое обещание, Санния-ханум? Значит, ты надо мной подшутила?
Санния засмеялась. Ее уста походили на волшебную чашу, они опьяняли без вина.
— Уверяю тебя, — возразила она, — я вовсе над тобой не подшучивала. Начало этой песни очень трудное, и я его не разучила как следует. Прошу тебя, начни ты, Мухсин-бек.
Мухсин растерялся. Он испуганно раскрыл рот и снова закрыл его, не издав ни звука. Санния нетерпеливо взглянула на него и, чтобы придать мальчику смелости, принялась наигрывать на рояле мотив песни.
И вдруг Мухсин запел. Сначала его голос немного дрожал, потом стал ровней, тверже и разнесся по комнате, сильный, глубокий, богатый множеством оттенков.
Заннуба не столько слушала, сколько смотрела на мать Саннии, стараясь угадать, нравится ли ей пение Мухсина. Убедившись, что старушка удивлена и пение пришлось ей по душе, Заннуба начала гордо покачивать головой, жестами выражая непоколебимую уверенность в талантах своего племянника.
Мать Саннии действительно была поражена голосом и искусством мальчика. Она внимательно слушала.