Лыонг Тхи Хоа была намного старше меня, но когда мы впервые встретились с ней в главном полицейском управлении и я назвала ее «тетушка Хоа», она засмеялась и сказала, что предпочитает, чтобы ее называли «сестра Хоа». Она раньше преподавала в школе Дыкчи. Я немало слышала о Хоа и знала, что арестовали ее давно.
…В П-42 я тяжело заболела, температура поднималась с каждым днем все выше, и меня перевели в больницу Текуан. Когда я немного поправилась и начала ходить, меня перевели в главное полицейское управление. К тому времени я уже привыкла к тюремной жизни, где между людьми складываются особые отношения, особое взаимопонимание. Едва я переступила порог камеры в главном полицейском управлении, как со всех сторон послышались возгласы:
— Смотрите, новенькая!
— Новенькая прибыла!
Женщины окружили меня и, не обращая внимания на старосту и полицейских, засыпали вопросами.
— Ты откуда прибыла?
— После болезни, наверное?
— Как себя чувствуешь?
Все шумно радовались, но несколько женщин, увидав, что лицо мое покрыто язвами и коростой и к тому же намазано мазью, торопливо отошли в сторону. Тут-то я и заметила опрятно одетую женщину лет сорока, она пристально и благожелательно смотрела на меня. Это была Лыонг Тхи Хоа. В первый момент, когда все меня окружили, стали тормошить и расспрашивать, она не подошла ко мне и молча наблюдала за мной издали, но потом Хоа помогла мне устроиться и очень внимательно и заботливо отнеслась ко мне. «Сестра Хоа», как звали ее здесь, подробно расспросила, где и как меня арестовали, о чем меня спрашивали на допросах, потом она рассказала мне о здешней тюрьме. Когда в нашей камере создали группу художественной самодеятельности, Хоа предложила участвовать и мне.
Снова я встретила Лыонг Тхи Хоа в тюрьме Задинь — ее привезли сюда вместе с другими заключенными из главного полицейского управления. Хоа быстро освоилась и здесь. Она поручила мне следить за питанием бригады, куда входило четырнадцать женщин. Затем по ее заданию я организовала художественную самодеятельность, а потом меня включили в лагерный комитет. Все мое время теперь было занято, и я каждую минуту ощущала поддержку моей старшей подруги, ее добрый, сочувственный взгляд. Она часто говорила со мной о партии, разъясняла мне устав.
И вот наступила эта долгожданная ночь. Хоа сидит рядом. Она одна из рекомендующих и в то же время представитель лагерного партийного комитета…
Услышав фамилию второго рекомендующего, я удивленно посмотрела на Хоа. Кто он такой, этот Ут Данг? Хоа засмеялась и еле слышно прошептала:
— Разве ты его не знаешь? Это товарищ Там с «острова» П-42.
…Товарищ Там с «острова»! Тот самый, который пел запомнившуюся мне песню. Я словно вновь услышала: «Уже наступала осень, когда двадцать третьего мы поднялись по зову родины…» Эта песня будила меня по утрам, она проникала сквозь стены, сквозь толстые двери, она вселяла бодрость и веру, поддерживала меня, когда я приходила в себя после жестоких пыток.
Я помнила, как Там смотрел на меня, когда я в сопровождении тюремщиков проходила мимо «острова». Его взгляд призывал к мужеству!
В П-42 мне рассказывали, что раньше Там был разведчиком, но уже более двух лет находится в тюрьме. Если других заключенных перевозили с места на место, то его намертво приковали к этому «острову» секретной тюрьмы П-42. Надзиратели побаивались Тама и не осмеливались кричать на него, когда он распевал на своем «острове» песни.
Когда я во второй раз попала в П-42, меня посадили в камеру, которая находилась во внешнем ряду, прямо напротив «острова», где сидел Там. Я довольно быстро освоилась и из своей камеры свободно разговаривала с ним. Товарищ Там расспрашивал меня о семье, об учебе и о том, как меня арестовали, об условиях в больнице Текуан и в главном полицейском управлении. Он объяснил, что меня вернули сюда, потому что ничего не добились на допросах, и что я должна и впредь держаться так же стойко.
Однажды надзиратель вел Тама мимо моей камеры. Надзиратель шел впереди, а Там за ним следом. Дверь моей камеры была чуть-чуть приоткрыта, я не удержалась и тихо спросила:
— Как здоровье?
Он ничего не ответил, но когда возвращался обратно, сунул под дверь свернутую в трубочку записку. Я схватила ее, развернула и прочитала:
«Будь осторожнее!»
Это был дружеский совет, но я восприняла его как суровый наказ и запомнила на всю жизнь…
Оказалось, что товарищ Ут Данг внимательно следил за моим пребыванием не только в П-42, но и в больнице Текуан, и в главном полицейском управлении, в тюрьме Задинь. И вот теперь он вместе с Хоа рекомендует меня в партию.