Пристально всматривался в ее запястья.
Хотел накричать на нее — ведь она пришла помогать грекам, но с трудом выдавил из себя:
— Ты прекрасна!
Гера стояла, покорно ожидая. Ей пора, поспешно сказала она, потому что он уже привстал, чтобы схватить ее; из своих покоев она увидела, что он сидит тут, и явилась, как подобает супруге, рассказать о своих планах и грядущих дорогах, а теперь она вправе продолжить путь на край света.
Тем временем пожар вспыхнул на втором корабле.
— Останься! — воскликнул Зевс, а Гера уже покидала рощу, и он закричал осипшим голосом, умоляя и угрожая: — Вернись!
Гера уже вступила на опушку.
Ее волосы, ее затылок, шея, изгиб плечей, ее руки — весь облик… Нет, даже тогда на Крите, когда он добивался ее, а она так долго противилась ему, до тех пор пока не вынудила растрепанным кукушонком спрятаться меж ее грудей, и укрыла его ладонями, и он угнездился в теле ее, в ее волосах, в ее запахе, — нет, даже тогда он не был так ослеплен, как теперь, — ею, которая вот-вот скроется в лесной чаще. Тогда он покорил ее, забравшись в теплое гнездышко на три сотни лет, исчисленных человеческими ночами. Для него же ночь была всего одна. И Гера думала о том часе, когда сильнейший стал столь беспомощным, что она могла бы задушить его, растрепанного кукушонка, а он-то вообразил, будто одолел ее.
В ту ночь, растянувшуюся на триста лет, он клялся ей в верности. Одна ночь, но какая! Он был тем, кем он был, — Зевсом. Десять тысяч раз он потом обманывал ее: с ее сестрой, со сладострастницей, с ее свитой, с нимфами и музами, с харитами и женами всех и всяческих богов, и дочерьми разных богинь, даже с простыми смертными, которых не счесть: женщинами, зверушками, даже с растениями, и с мальчиками, и с чудовищами, и с призраками. Такой уж он был, и он возжаждал Геры, как никого другого.
Еще два шага.
И тут он выкрикнул ее имя, древнее, еще критское: Диона, океанида, нимфа дубовая; на тех дубах вьют гнезда кукушки и голуби. Так звалась и сладострастница.
Гера обернулась.
Он, господин вселенной, поднялся.
Она двинулась ему навстречу. Казалось, она будет идти так бесконечно. Желание узреть обнаженной ту, которой он так пресытился, что изменял ей даже с простыми смертными, исказило его черты и голос.
К старикам она еще успеет, заговорил он, и торопился, и повторял, что еще полдень и до вечера далеко; и вдруг опять выпалил:
— Ты прекрасна!
И повторил слова, которых не произносил с тех давних пор:
— Гера, ты прекраснейшая из всех.
И действительно, это все было просто ужасно: по свидетельству поэта, Зевс, домогаясь Геры, начал хвастать, будто мальчишка, беспомощный, неуправляемый, потеряв всякую гордость.
Но он уже не мог причинить ей боли.
Он лепетал имена тех, кого она люто ненавидела, — с кем он изменял ей; матерей, чьих сыновей она безжалостно преследовала. Называл одно имя за другим, каждый раз в конце присовокупляя:
— Ты прекраснее ее, растрепанный кукушонок…
Она слушала.
— Прекраснее, чем Даная, — бормотал он (это та, к которой он явился в виде золотого дождя; не Персеем ли звался ее приплод?). — Ты прекраснее ее. Прекраснее Семелы, — заикался он (это та, сквозь которую он прошел молнией, испепелив дотла; Семела оказалась простодушной и, следуя совету Геры, приснившейся ей, заставила любовника обещать, что тот приблизится к ней во всем своем величии; тогда Зевс и предстал в сверкании молний; и родился Дионис, бесстыднейший из всех его побочных отпрысков).
— Прекраснее Семелы, — сказал Зевс. — И прекраснее, чем Диа.
А это еще кто такая? Ах да, жена Иксиона, привязанного к вечно вращающемуся колесу. А она теперь, говорят, превратилась в тень?
— Ты краше, чем она, и прекраснее Алкмены, матери Геракла; ты лучше, чем Европа, мать Миноса, хозяйка Крита, — (острова, к которому Зевс приплыл в обличии быка; она дала имя целой части света). — Ты лучше ее. Прекраснее Деметры, твоей сестры. Чудеснее Лето, — (матери близнецов, той другой, посягавшей на звание госпожи, она с плодом во чреве кочевала с острова на остров, умоляя принять ее, но все отвергали ее мольбы, боясь гнева Геры, пока не сжалился над несчастной каменистый пустынный остров Делос, и она наконец разрешилась от бремени — Артемидой и Аполлоном, когда живот уже готов был разорваться на части; теперь она настолько поумнела, что держится в тени, единственная, кого стоило когда-то опасаться).
Прекраснее, чем Лето?
Почему он молчит?
— Гера!
И вот она подходит к вязу; не слишком близко; он не может дотронуться до нее. Чего же ему надо? А он опять подыскивает слова…
— Но мне уже пора идти, и если твое желание так сильно, то лучше уж в опочивальне, под крышей, за стенами, за искусно прилаженной дверью с запорами, ведь неприлично же здесь, на глазах у всех, на открытой горе, под изрешеченным чужими взглядами небом, я жена твоя, не какая-нибудь…
