Отмечал он лишь единственный религиозный праздник, большой праздник всех кальвинистов — великую пятницу. Но и это он делал, конечно, по традиции. Все семьдесят лет каждую великую пятницу дедушка из уважения к предкам постился. Вплоть до той великой пятницы, на которую я случайно оказался у них и обратил его внимание на непоследовательность его поведения. «Если вы, дедушка, не придерживаетесь никакой религии, то почему же этот один-единственный день вы все-таки отмечаете? Где же логика?» — съехидничал моими устами сатана, временно поселившийся тогда в моем мальчишеском сердце. Дедушка секунду смотрел на меня. «А ведь ты совершенно прав», — ответил он. Всего лишь одно мгновение потребовалось ему, чтобы стряхнуть с себя обычай, старинную традицию, унаследованную от отца, деда и прадеда. Он пошел в чулан и с отменным аппетитом поел сала. Такой он был человек.
Его чуть не выбрали пресвитером. Несмотря на это, он совсем не тянулся к своим единоверцам. Когда выпадало свободное время, он через несусветную путаницу улиц и переулков пробирался к домам желлеров, словно на берег моря, где уже можно было почувствовать ветер и волнение пусты, если ни в чем другом, то по крайней мере в причитаниях потерпевших кораблекрушение. Он приходил к людям, с которыми его когда-то свела судьба на поле тяжких испытаний. Что он искал среди них? Ведь он был неразговорчив по натуре, и пустая болтовня претила ему. Здесь же он мог просидеть и полдня, а уходя, застенчиво забыть где-нибудь — для детей! — пару огурчиков или кольраби, кусок тыквы, ломоть свежего хлеба — словом, все, что ему удавалось потихоньку вынести из дому, незаметно для бабушки и все-таки с ее молчаливого согласия, при ее трогательном пособничестве. Возвращался он, покачивая головой. Не привык он рассказывать о своих впечатлениях, но бабушка прекрасно понимала беззвучный язык его движений. Самое большее, что говорил он в таких случаях, было: «Славная ты у меня женщина!» И бабушка знала, что это не похвала, а выражение признательности, глубокой, сердечной благодарности за то, что они так или иначе, а все-таки живут по-людски, не голодают, не нищенствуют, как те, чья судьба была предначертана и им. Она отворачивалась и быстро принималась за какую-нибудь работу. Но после смерти мужа, в восьмидесятилетием возрасте, из ее старых глаз по лабиринтам сухих морщинок с молодой проворностью бежали слезы, когда она повторяла эти его слова, все чаще вспоминая про них.
Население пуст все убывает, хотя плодовитость его превосходит плодовитость всех других общественных слоев. Жена возчика и ныне рожает пять-шесть детей, из которых в среднем четверо достигают двухлетнего возраста. Но и это уже обуза. В прежние времена батраки обеспечивали себя в старости тем, что растили столько детей, сколько выдерживала их плоть. Какой-нибудь все-таки, может, удастся, у какого-нибудь найдут себе на склоне лет приют. Обманывались, конечно, и в этом расчете. Когда-то хозяева не обращали внимания на то, сколько у батраков детей, — чем больше, тем больше дешевых поденщиков, которые всегда под руками; теперь же обращают внимание и на количество детей. Для хозяйства дети — одна помеха, бремя, лишние расходы. Арендатор в Б. счел затраты на содержание школы, находившейся под его попечительством, слишком большими, поссорился с учителем и в конце концов решил упразднить школу. Он сделал ее просто ненужной, нанимая на работу только бездетных, и через несколько лет упорством и усердием добился-таки того, что школу ввиду отсутствия учеников пришлось закрыть. «Зачем такая уйма детей?» — отмахивался он от многодетных батраков. И правда, зачем? Из четырех выживших детей возчика в пусте останется максимум один. А то и ни одного.
Выброшенные батраки влачили существование на окраинах пуст пли в деревне, там, где живут желлеры, ожидая, когда их позовут на работу, если и не надолго, то хотя бы на две-три недели или на месяц. Ведь нигде больше они не умели работать. Куда пойти, куда податься батраку с его навыками? Из батрацкой среды не вышло ни одного квалифицированного рабочего или ремесленника прежде всего потому, что ученичество требует денег, хотя бы только на покупку приличной одежды. Кроме того, в ученичестве мальчик ничего не зарабатывает, в то время как на «свободе» он уже с десяти лет может ходить на поденную работу, если она есть. А она могла быть только в имениях. Годами батраки с надеждой смотрят на крупные хозяйства. Однако и там все больше людей становились ненужными из-за машин. В местах, о которых идет речь в настоящей книге, есть деревня, где на территории в 5600 кадастровых хольдов 4200 человек живет на «доходы от сельского хозяйства». В «общинном поселении» латифундии на 38 тысяч хольдов живет 3300 человек, точно на 613 душ меньше, чем тридцать лет тому назад. Я говорю об Озоре, каждый может проверить это по данным переписи населения.