Тем не менее Джек тоже растрогался, вспоминая, как в предвоенные годы, учась у иезуитов, он, Почоло и Алекс Мансано вместе, как говорят, мужали. И было вполне по-филиппински, что заклятый враг церкви, дон Андонг, отправил своего сына к иезуитам. Почоло, как и Алекс, метался между набожностью в школе и чудовищным родительским богохульством дома. Неужели эти нечестивые отцы не чувствовали своей непоследовательности? Нет. Поскольку сваливали всю вину на женщин. «Мой мальчик у иезуитов — его мать настояла. Вы же знаете — женщины!.. А мне все равно. Уж я-то присматриваю за тем, чтобы дома мальчик получал добрую дозу противоядия — от меня. Так что не важно, чем там они забивают ему голову. Когда он вырастет, это пройдет. Я об этом позабочусь». И действительно, после войны, кончив школу, Алекс пошел по нечестивому пути своего отца. Но не Почоло. Может быть, послевоенный Почоло презирал своего отца-неудачника за то, что тот разорился?
Деревянные панели ресторанного кабинета шептали ему теперь:
Джеку принесли пиво.
Секретарша была миниатюрная, красивая и до того молоденькая, что носила очки, в которых на самом деле не нуждалась — однако в очках она казалась куда серьезнее, чем без них; она предпочитала, чтобы комплименты касались ее печатания или стенографирования, но не карих глазок.
По дороге к пещере, в «мерседес-бенце» мэра и с его же помощником за рулем, она, сидя на переднем сиденье, показывала достопримечательности, подложив под себя ногу, чтобы легче было поворачиваться от ветрового стекла к Джеку Энсону, сидевшему позади.
— Вот новый административный центр. Мэр Гатмэйтан распорядился, чтобы его строили в малайском стиле. Видите, сколько там крыш? Слева от вас река, но ее не видно, мешают эти лачуги из пальмы
Джека Энсона больше заинтересовали пикеты возле новой ратуши.
— Давно эти молодые люди выступают против мэра?
— Они ужасны, правда? — воскликнула мисс Ли. — Расставили свои плакаты на наших лужайках, валяются везде полуголые. Уйдут, потом опять приходят. Сегодня они есть, завтра их нет. Мэр Гатмэйтан очень терпелив с ними. Видите, он даже машет им рукой? А иногда он посылает им прохладительные напитки и бисквиты. И не разрешает полиции их трогать. Но вы не думайте, что он их боится. Они хотят, чтобы снова открыли пещеру, но он сказал «нет», и это значит — «нет».
— А почему нет?
— Вопрос законности и порядка, — торжественно ответила мисс Ли, словно цитируя Библию. — Нужно показать молодежи, что есть вещи поважнее тех, которые она называет гражданскими правами. Я сама очень терпима, но их плакаты выводят меня из себя.
Один большой плакат гласил:
Еще в мэрии Джек понял, что ошибался, не признавая Поча политиком. Легкость, с которой тот, словно актер на сцене, входил в эту роль, оказалась поразительной. Лицо его менялось каждую минуту: оно было веселым в разговоре с доброжелателем, строгим во время доклада подчиненного, озабоченным, когда он вникал в жалобы обиженных, и отеческим, когда выслушивал ищущих работу; все это на ходу, но вместе с тем без спешки — он прокладывал себе дорогу через толпу, обступавшую его в коридорах и на лестнице, а ошеломленный Джек молча следовал за ним по пятам.
В приемной выражение лица у Почоло еще раз изменилось — теперь это был обремененный делами начальник. Едва он вошел, дюжина секретарш поспешила к нему с докладными записками, письмами, бумагами на подпись, вопросами. Все они были в униформе небесно-голубого цвета, но при том вполне модной — юбка в меру короткая, хотя и не совсем мини. А их столы образовывали баррикаду между дверью и святая святых — кабинетом их начальника, их господина.
Уже в дверях кабинета он вдруг остановился, словно вспомнил что-то.
— Джек! А, вот он ты…
Интересно, подумал Джек, это игра или он действительно забыл обо мне?
— Мисс Ли, пожалуйста, съездите с мистером Энсоном и покажите ему пещеру. Она позаботится о тебе, Джек.
Мисс Ли тут же бросилась вперед и проскользнула мимо мэра в кабинет. Мгновение спустя она снова появилась и увлекла за собой гостя — показывать пещеру. Это ей было не впервой.
