Жофи знала, что это ложь. Кизела с вечера затеяла тесто и зарезала каплуна. Так что в Богарде ждать его не могли. Да и откуда там у него приятель механик? Врет, бесстыдник, но было в этом вранье что-то успокаивающее: Жофи как бы получила над ним преимущество. Деревья сразу остановились у края посевов, и Жофи теперь не нужно было так судорожно держаться, чтобы не пошатнуться. Она даже позволила себе легкую улыбку.
— Я слышала шаги, но подумала, что это нахал какой-нибудь.
— Что ж, пожалуй, так оно и есть, — расхохотался Имре. Но так как лицо Жофи опять похолодело и застыло, ему вспомнились наставления матери: «Не вздумай с ней дурачиться!» И он договорил уже серьезнее: — Мама искала вас повсюду, когда мы вернулись из церкви. Решила, что вы к своим пошли. Ведь вы, верно, и не обедали еще.
— Я не проголодалась, — ответила Жофи холодно. Она и сама не могла бы сказать почему, но сейчас ее глубоко задел намек на ее траур.
Однако сбить Имре было не так просто.
— Странная вы, — проговорил он и с интересом поглядел ей в лицо. — Иной раз думаешь, такие только в книгах бывают.
Было что-то особенное в этих улыбчивых глазах, от чего Жофи вдруг почти застыдилась. На секунду она увидела себя насмешливыми глазами Имре, увидела Жофи Куратор, печальную черную птицу, быстро-быстро идущую по верхней тропе: вот, не успела пообедать и уже спешит на кладбище. Еще бы, ведь опоздает, если пойдет помедленней или просто ее взгляд прогуляется по этим волнующимся нивам, по медлительно плывущим облачкам. Жофи увидела, как смешно это черное пугало, и вдруг взбунтовалась против себя, и захотелось ей показать улыбающемуся парню, что вовсе она не прочернела насквозь до мозга костей, как он, верно, думает про нее.
— Ну, видите, оказывается, не только в книгах, — отпарировала она и сама опешила, услышав свой вызывающий, дерзкий голос: таким бывал он в девичестве, когда с нею заигрывали, а она кокетливо отбривала смельчака. Но ничего, зато он и такой ее увидел.
Имре сразу уловил вдруг изменившийся, более свободный тон и, осмелев, вернулся к своей обычной манере.
— Вот я и смотрю, — отозвался он, улыбаясь, — такая молодая женщина — и все эти старушенции вокруг. Как приболевший ягненок, право, — он еще жив, а его уж вороны заклевали. И зачем только вы позволяете? Да гоните вы их в шею. Ведь эти как примутся стонать да причитать, так всю душу вытянут. Случилось горе, ну, что поделаешь, затем и молодость, чтобы пережить его. Хотя, конечно, мое дело сторона, — добавил он, опять вспомнив, зачем прикатил сюда. Да и вообще, с чего он ей проповеди читает!
— Вам легко говорить, — улыбнулась Жофи, — сели на свой велосипед, да и покатили, и нечего вам вспоминать, ничего дома не оставили.
Ее нисколько не задели шутливые попреки Имре, скорее приятно было, что он заботится о ней. Другие твердили ей то же самое, но она сразу вскипала, как будто говорилось это лишь затем, чтобы выманить душу ее из укрытия, а как только она выдаст себя, тут же и оплевать. Но в легкомысленных устах Имре все звучало так убедительно, что таившееся на самом дне души ее братски схожее легкомыслие тотчас встало на его сторону. И воробьи, клевавшие посевы, были на стороне Имре, да и сама она шагала по верхней тропе с тою же легкостью, что и Имре. Имре рассмеялся:
— Ничего не оставил? А обед? А гусиная шейка? Думаете, я знаю хоть кого-нибудь в Богарде? Да ни души.
— Я догадалась, — торжествующе засмеялась Жофи.
— Догадались? Ну вот вам, пожалуйста! Ох уж эта мама с ее вечными интригами. Ведь с первой минуты их видно насквозь: она, мол, задобрит, она постепенно подготовит… Утром спрашиваю: ну, мама, говорили уже? Потому что если не ты, так я сам с ней поговорю. Ой, да что ты, да подожди, сынок, ужо после обеда, здесь спех — только делу помеха. А птичка-то и вылетела. Ну, говорю, я тебе достаточно дал времени на ухаживания, поговорю-ка теперь с нею сам, в конце концов не съест же она меня; если улучу минутку, повидаю ее с глазу на глаз. Но мама свое: сохрани бог, ты все испортишь — по крайней мере скажи, что случайно встретил, собрался, дескать, к приятелю в Богард. А вы сразу поняли, что я за вами помчался. Вот чего стоят все ее уловки.
— Так я же сама помогала ей вечером готовить, — засмеялась Жофи; она не узнавала собственных ног, они взбегали и спускались по тропке, и приходилось сдерживать их упругую легкость. Жофи спрыгнула на дорогу, но ее прямой стан даже не покачнулся. Они стояли в воротах старого кладбища. Имре опирался на велосипед и время от времени левой ногой толкал педаль — пусть крутится вхолостую.
— Не знаю, отчего мама так вас боится. Ох, эта Жофи Ковач, с нею надо осторожно, она озорства не любит. А вы, оказывается, совсем не такая и все понимаете.
— Во всяком случае, не кусаюсь, — сказала Жофи.