— Оно и лучше, что не слышали, — отозвалась Жофи, и в сухом ее тоне звучала злая насмешка; гость тотчас выпустил ее руку.
Женщины возились с младенцем, но никто и не стал их звать. Ничего не было сказано вслух, но, когда дверь за Жофи закрылась, мужчины не сомневались: ее ноги здесь больше не будет. С минуту все молчали, потом стаканы сдвинулись, и, когда Жофи, проходя по галерее, скользнула мимо окна, они спорили уже о депутатских выборах и обсуждали нашумевшие за последнее время аферы.
Ливень только прибил слегка пыль на улице; чуть свежее стала листва на акациях да почернели телеграфные столбы, влажно поблескивавшие перед управой. Тучи с темными шлейфами, разбегаясь, теснились к востоку, и заходящее солнце из последних сил послало им вслед бледную радугу. Празднично разодетая молодежь со смехом сбегала с галерей, куда загнал ее дождь, тяжелые подкованные сапоги в веселой суете топтали упавшую в лужу ветку сирени.
Жофи чуть-чуть прихватила сзади платье и, опустив глаза, заторопилась, чтобы миновать поскорей тесно сплетшихся друг с дружкой, колышущих юбками девушек, которые тут же оборвали смех и, расступившись, уставились на черную тень. Жофи ни разу не подняла глаз и на приветствия отвечала лишь кивком низко опущенной головы, но она видела пестрое море юбок вокруг, цветы, приколотые к оборкам, слышала заигрывания парней.
— Бёжике, вы платочек уронили.
— Нет, он при нас, да не про вас.
— Вы хоть обернитесь, я вам верну его.
— Знаю я, для кого платочек оборонить, а вы больно уж шустрый.
Приятели паренька, сами еще не осмеливающиеся заговорить с девушками, громко вышучивали «шустрого». Сестренка смельчака, обернувшись, крикнула из девичьей стайки: «Ишь ты, как расхрабрился!» На минуту яркие блузки и черные пиджаки смешались, и девушки заспешили дальше по улице, где поджидала их другая компания парней.
«Какое дурачье», — думала Жофи. Когда она была девушкой, парни не казались такими олухами. «И этот старый болван туда же: „Мы даже голоса вашего не слышали!“ Избави тебя бог мой голос узнать…» Чем ближе подходила она к рынку, тем чаще встречались ей парочки; идущие навстречу друг другу девичьи цепочки со смехом бросались напролом, чтобы в последний момент отскочить в сторону или смешаться в клубок на потеху праздно болтающимся вдоль дороги парням. Молоденькую девушку подруги толкнули прямо на кружок парней, и теперь она, смущенная, сердитая, догоняла оглядывающихся подруг. Старый аптекарь тоже вышел на улицу; стоя в дверях своего заведения, он покуривал трубку и выкрикивал всякие глупости для развлечения помощника нотариуса, заглянувшего к нему ради рюмочки ликера. Продефилировали по площади и жандармский сержант с напарником; они шагали рядом и ступали в ногу, всем своим видом показывая, что им нет никакого дела до праздничной суеты, хоть лишь затем и вышли, чтобы поразвлечься. Сержант почтительно поздоровался с Жофи. И этот спятил, те же бредни на уме — и ведь сам-то он кто, батрацкая кровь! Жофи почти неприметно шевельнула губами на его приветствие.
Слава богу, сейчас она будет дома; теперь уж никогда не выйдет она на улицу в праздник, пусть не пялят глаза бездельники всякие на ее траур. Но, переходя дорогу у почты, она вдруг вынуждена была поднять глаза. Прямо перед нею стояла Мари рядом с Имре и какой-то девчонкой и, захлебываясь, хохотала. На Мари, была новая шелковая блуза, красные руки так и полыхали, оттененные белым шелком, но лицо влажно сияло, словно омытые дождем листья акации. Она слушала рассказ Имре, и ее рот был готовно открыт — как будто затем, чтобы, когда скажет он что-нибудь забористое, легче было вырваться на волю ее икающему, переворачивающему душу хохоту. Когда Мари увидела сестру, открытый рот захлопнулся сам собой и глаза испуганно застыли, спрятав улыбку. Мари оглянулась быстро, ища лазейку, чтобы незаметно скрыться, но глаза Жофи были устремлены прямо на нее, и она, как завороженная змеей, не могла даже отвернуться. Вдруг она подбежала к Жофи, приниженно улыбаясь, будто прося прощения неизвестно за что. Но Жофи прошла мимо, не обратив на нее никакого внимания. И еще с минуту ощущала на себе пристальный, недоуменный взгляд Имре.
— Я ведь ушла, маменьке не сказавшись, — пробормотала Мари, словно это и было причиной поведения сестры; однако на душе у нее стало муторно, и, как ни старался Имре расшевелить девушку, рассказывая заковыристые пештские анекдоты, ее сомкнутые губы едва раздвигались в кислой улыбке.