«А вы, молодой человек, почему не обедаете?» — спросил его через плечо столяр. «Я потом, вечером», — сконфузился Лайош. Мастера некоторое время жевали молча. «Кто работает, тот есть должен», — назидательно произнес столяр. Никто по-прежнему на него не смотрел, но Лайош и по молчанию чувствовал, что они уже меньше на него сердятся. «Почему аванс у него не попросите, раз уж он вас сюда взял?» Каменщик сложил ножик и, поднявшись, впервые взглянул на Лайоша. Тот в смущении не знал, что сказать. «Подожду до воскресенья», — пробормотал он. Старик помолчал; ему хотелось без долгих расспросов выведать, откуда этот парень свалился им на голову. «Вы из Задунайщины, что ли?» Лайош смотрел на него непонимающе. «Я к тому, что говор у вас не такой, как здесь». Потом потянулся, выглянул в дверной проем на небо и как бы между прочим спросил: «Этого-то откуда знаете?» — «Вместе были в солдатах». Старик замолчал, сын же его захохотал во все горло. «Он и тебе, значит, мозги крутил? Хвастался насчет предприятия?» И добавил, что он хотел бы сделать с этим предприятием. Старик не одернул сына; по лицу его было видно, что ему и смешно, и жаль парня. Столяр молчал, спрятавшись за косматыми бровями и пучками волос в ушах; Лайошу стало казаться, тот вообще никого не видит вокруг и думает лишь о своей науке. Но прежде чем направиться к своим рамам, столяр еще раз повторил назидательно: «Кто работает, тот должен есть; наголодаться успеете, когда не будет работы».
Лайош понял: самое скверное позади. Мастера хоть и не удостаивали его разговором, однако сердиться уже не сердились. Старый каменщик, когда Лайош попадался ему на глаза, ругал не его, а господина строителя. Пустой человечишко, и никакой он не строитель: всего-то год-два в училище проболтался. С тех пор как тестя разбил паралич, дела на глазах разваливаются. Это он будет виноват, непутевый, если они в начале сезона останутся без заработка. Столяр же, когда молодой хозяин заглянул к ним, сказал: «Надо аванс парню дать, а то свалится тут не евши-то». Господин строитель в самом деле дал аванс, и Лайош с двумя пенге, завязанными в платок, моргал благодарно, поглядывая в сторону комнаты, где пила и молоток в руках столяра ходили так, словно в них билось сердце всего рода людского. Вечером он купил себе хлеба и сарделек — и за десять минут, прямо у мясной лавки, проел целый пенге. Ему стало тепло и приятно, будущее казалось безоблачным. Он уже размышлял о том, не послать ли сестре десятифиллеровую открытку, чтоб похвастаться первым заработком. Пускай видит, что он стал городским рабочим и без нее. Но до воскресенья надо было еще пообедать целых три раза, и он не хотел опять краснеть перед мастерами — словом, разбрасывать деньги налево-направо он никак не мог себе позволить.
На следующее утро в доме появился электромонтер; этот проворный молодой человек тоже способствовал тому, что благоговейное уважение Лайоша к предприятию «господина строителя» было основательно подорвано. Монтер не входил в артель старого каменщика и расхаживал меж мастерами с таким видом, будто большое одолжение сделал, согласившись работать на такой паршивой стройке. У него в окрестностях были свои солидные клиенты, вон намедни поставил он такое радио, которое в любой комнате можно включать и слушать. Так что он лишь посмеивался про себя над горе-мастерами: ишь, получили работенку на одну-две недели и уж с таким важным видом тут копошатся, словно, кроме них, никто вокруг в строительном деле ни на грош не понимает. «Ну как, дядя Шкрубек, опять ждете ребенка или конец, закрыли производство?» — обратился он к ученому столяру, который молча снес презрение, таившееся в ехидном вопросе, и только плотницкий свой карандаш послюнил вместо ответа. «Баба у него — развалина старая, — объяснил монтер Лайошу, который держал ему гвозди, — ей-богу, не понимаю, неужто она еще может про это думать. Да и Шкрубек-то сам — и что он только делает с ней? Все время баба на сносях… А этот-то, — показал он потом на молодого каменщика, — он ведь вообще-то сапожник, видать, пришлось остолопу к отцу идти в подмастерья!» Лайош испуганно косился на мастеров, но монтера ни капельки не тревожило, что те могут услышать его слова. Он держался так, как если бы для тех было большой честью уже то, что он вообще о них говорил. Скручивая шнур электропроводки, он напевал под нос какую-то песню. «Уж коль весна, пускай весна», — только и смог разобрать Лайош, стоя рядом и сравнивая быстрые, ловкие его пальцы со своими. Не очень-то были ему по душе развязные монтеровы речи, да что поделаешь: коли человек ученый, так у него вон и руки совсем другие.