Апрель — самый гнусный месяц. А май? К оконному стеклу прилипли четыре жирные мухи, в комнате стало почти совсем темно. Корешки книг, пожелтевшие книги на французском, тщательно переплетенные томики.
— Вина! — провозгласил я.
— Моя девушка не пришла, — сказал Ханс, — пойду поищу ее, а Терфаал пусть сходит за вином. Дайте ему сотню франков.
В гостиной по-прежнему было шумно; Джерри, Жак и Руди охрипшими голосами продолжали что-то выяснять. Хлопнула дверь, я пошел узнать, что там происходит, а Руди, оставшись один в гостиной, стал «наигрывать» пальцами на черной глянцевой крышке пианино. Прядь волос падала ему на нос, он то и дело дергал головой, словно во сне.
— Allegro та non troppo[169], — пробормотал он и фальцетом запел французскую песенку (на самых высоких нотах голос у него срывался), продолжая стучать пальцами по крышке пианино.
Вернулся Терфаал с тремя бутылками вина и спросил что-то про Жака, Руди, по-монгольски прищурив глаза, ответил с вызовом:
— Тут они, поблизости.
— О-о, — протянул Терфаал.
Ярость закипала в нем, застывшее лицо со сжатыми губами, и темными провалами ноздрей походило на лицо боксера, готовящегося нанести удар. Это не предвещало ничего хорошего. Терфаал принес орешки и бросил каждому по пакетику.
Руди примостился на диване, завернувшись в зеленый клетчатый плед. Он терпеть не мог попоек. А мы грызли орешки, с удовольствием попивая вино. Руди бросал скорлупу на пол и вдавливал ее каблуком в ковер.
— Как поживает Папа в последнее время? — осведомился Руди.
— В самом деле, — подхватил я, поскольку Терфаал молчал.
— На дурацкие вопросы не отвечаю, — наконец сказал он.
Прошло полчаса, в течение которых не произошло ничего существенного, время тянулось медленно, а мы все пили; Терфаал заговорил о своих стихах:
— Я тоже немного пишу. Нет, ничего не печатал, пишу просто так, ради удовольствия. Под настроение. Есть настроение, я и пишу. А в общем, это неважно. Нет, с собой у меня ничего нет, да и нет в этих стихах ничего особенного, это так, для себя.
— Ну может, ты хоть что-нибудь захватил?
— Может быть, — сказал он и достал из бумажника пачку листков.
— Вот видишь, — спокойно произнес Руди.
— Да, не ослеп, — сказал я.
Между тем из комнаты, где оставались Жак и Джерри, доносились какие-то странные звуки. Жак говорил что-то грубым тоном, такого мы раньше за ним не замечали, девушка отвечала протяжно и жалобно.
— Она плачет, — заметил Руди.
Протяжный плач перешел в пронзительный, задыхающийся крик.
— Что это? — испуганно спросил Терфаал.
— А ты как думаешь? — сказал я, и мы с Руди принялись читать его стихи.
— Не лишено интереса. Будь я на твоем месте, давно бы отнес это издателю, — заявил Руди.
— Ты думаешь?
— Конечно, — подхватили мы в один голос.
— Надо только перепечатать, — сказал Терфаал.
Он подошел к дивану, и мы почувствовали, какой неприятный запах идет от него.
Из соседней комнаты явственно слышался плач.
— Что он там вытворяет? — спросил Терфаал.
— Очевидно, она не хочет, — сказал Руди.
— А-а-а-а-х! — закричала девушка, а Жак выругался и заорал:
— Shut up! Shut up![170]За дверью послышались глухие удары, словно кто-то взбивал подушку или выколачивал ковер.
— Опять он заводится, — сказал Руди, — и это с его-то астмой.
Терфаал беспокойно ерзал в своем кресле, вцепившись в подлокотники.
— Подонок! — прошептал он, устремив на нас увлажнившийся взгляд.
— А-а-а-а-ах! — (Чудовище, закованное в цепи, безумная дева в белом, рыдающая в полнолуние.) Жак издавал странные, шипящие звуки.
Терфаал прошелся по гостиной, сцепив за спиной руки, будто по собственной воле накрепко связал их там. Поминутно поглядывая на меня, он словно ждал, что я помогу ему.
— А почему бы и нет? — как бы размышляя вслух, сказал Руди.
— Что же делать? Не вламываться же туда? — спросил Терфаал.
— А что тебя останавливает? — спросил я.
Терфаал перестал мотаться по комнате.
— Пойдешь со мной? — горячо прошептал он. Он не хотел, чтобы его слышал Руди.
— Нет, разумеется. Мне там делать нечего.
— А ты пойдешь, Терфаал, — вмешался Руди, — ибо в Писании сказано: «Войдешь в комнаты и разлучишь любовников».
— Свиньи вы все, еще большие свиньи, чем этот, — бросил Терфаал, с побагровевшим лицом, размахивая руками, он кинулся к двери и забарабанил по ней с криком: «Открывай!» Он бил в дверь ногами, как нетерпеливый жеребец, и наконец ввалился в комнату. Руди, накинув на плечи зеленый плед, на цыпочках поспешил за ним следом.
Девушка вскрикивала. Я вернулся к окну. «Меня здесь нет», — сказал я в запотевшее стекло.
Жак вопил:
— Вы-то чего сюда явились? Это не ваше дело, убирайтесь отсюда!
— Ты сам, негодяй, убирайся отсюда. — Голос Терфаала заглушал Жака.
Плач девушки перешел в истошный крик, казалось заполнивший всю комнату. Жильцы снизу стучали палкой в потолок. Внезапно все стихло, словно разом отхлынула от берега мощная волна. Терфаал и Руди принялись уговаривать девушку, точно малого ребенка.
— It is nottink, — говорил Терфаал. — Nootink[171].
Они перенесли ее в спальню.