Анаис складывает в стопку свое белье, собирает платья и туфли.
— Похоже, что бы я ни делала, все тебя раздражает, — говорит она с тяжелым вздохом. — Хоть бы ты сказал, в чем я провинилась. Стараюсь, изо всех сил угождаю тебе, как могу, в конце концов мы оба в отпуске, и ты, и я. Я же не виновата, что прекрасно себя здесь чувствую.
— А я думал, что на тебя бросаются собаки.
— Да что с тобой? — кричит она.
Бруно отворачивается, вытаскивает из-под шкафа ее лодочки и аккуратно ставит их рядом со стопкой белья.
— Всего три раза здесь переночуем, — ворчит она. — А потом можешь убираться в свой Антверпен. Ну что, полегчало тебе?
— Полегчало, — говорит он и сам стыдится своей лжи, потому что впервые у него мелькнула мысль, что, возможно, она одна уедет в аэропорт и будет стоять там, растерянная, встревоженная, беспомощно озираясь, словно пытаясь понять, куда он подевался, с его голубой шевелюрой.
Он гладит ее по плечу и говорит:
— Ни о чем не тревожься.
В этих его словах — искренняя боль.
На следующий день, пока у них еще остается время до отъезда, Анаис в обществе карлика осматривает мастодонта ледникового периода, окаменелости, минералы и триста видов каких-то растений и кустарников. А тем временем взволнованный Бруно шагает по деревне. На лавовых склонах висит густой туман. Впервые ему захотелось подняться в горы. Успеет ли он до отъезда? Или, возможно, он когда-нибудь сюда еще вернется, к примеру, без Анаис? В этих голых скалах таится какая-то угроза, словно вот-вот разверзнется земля и вместе с холодным туманом и облаками навеки поглотит тебя. Но кто сказал, что такая судьба страшнее хихикающего мирка улицы Кейзерлей, с ее кондитерскими, газетами, телевизором, браком, ребенком, со службой в конторе и пенсией?
Бруно размышляет о том, что ему надо бы купить более подходящую обувь, например сандалии на веревочной подошве и горные ботинки, чтобы не набивать мозолей, иначе обзаведешься копытами, как все здешние мужчины. Но купить для него такие может только Анаис, сам-то он не ходит по магазинам. Его колотит нервная дрожь. Он смотрит на горы из песчаника — окаменевшие деревья. Этот горный массив величественнее, чем море, над ним простерлась стеклянная бездна.
«Позже, — размышляет он, — не сейчас, попозже, может быть, очень скоро».
Он находит Гиги на кладбище — это неровный ряд холмиков из гравия с торчащими в разных местах столбами, размытыми дождями, на некоторых можно еще обнаружить остатки стершейся клинописи. Сразу за кладбищем пролегает овраг, от него веет умиротворяющим спокойствием.
Гиги лежит под одним из столбов без надписи, высоко подняв колени и прижав кулаки к глазам. Осы кружат над его спутанными космами, крупные пыльные муравьи цепочкой тянутся по его щеке. Длинные стройные ноги покрыты гноящимися язвами и волдырями.
Он проснулся с обычной для здешних аборигенов улыбкой, но тут же лицо его исказилось от боли. Увидев Бруно, он сделал попытку подняться. Верхняя губа у него была заклеена пластырем, в уголках рта запеклась кровь. Он вытащил из-под себя сплющенную кепку и надел ее.
На башне над часами восседает семерка сонных петухов. Семь раз дух святой.
— Я не могу поцеловать вас, — говорит Гиги, — губа заклеена. А если я сорву пластырь, моя рана еще долго не заживет.
— Кто тебя избил? — хрипло спрашивает Бруно.
— Люди.
— Что за люди?
— Они получили приказ от моего отца, это отец Бим, все местные слушаются его, как слепец свою собаку.
Они идут к деревенскому источнику, и Гиги подставляет под струю лицо, затем осторожно вытирает рот рукавом, его золотистые глаза поворачиваются из стороны в сторону.
— Мой отец считает, что он всемогущ, потому что все в деревне так считают. Люди верят, что силой своих молитв он может заставить вон ту гору обрушиться на наши дома. Но это не так.
— Да, это не так, — подтвердил Бруно.
— Ваша жена хочет детей?
— Хочет, одного, — ответил Бруно. — Кудрявую дочурку с голубым бантом, которая будет тихонько сидеть в уголке и читать про похождения «Кёйфье»[186].
Гиги тянет за конец шнурка на брюках Бруно.
— Не надо, — резко останавливает его тот.
— Эти завязочки наводят на мысль о пижаме, — оправдывается Гиги.
— Так было задумано.
— Вашей женой?
Бруно кивает. Из-за зарешеченных окон вся деревня следит за ними.
— А эти брюки стильные, — продолжает Гиги. — Даже с пятном крови.
— Тогда можешь взять их себе, — говорит Бруно и, развязав проклятый шнурок, выскакивает из брюк, сейчас, при ярком солнце, он похож на комика из дешевой кинокомедии. Словно в кабинке для переодевания в универмаге, он протягивает брюки Гиги. Тот стаскивает свои и остается в ярко-красных с синим плавках, это американский флаг — звезды и полосы.
Ловко натянув брюки, Гиги завязал концы шнурка, которые (Анаис бы это оценила) повисли точно над гульфиком на разной высоте. Затем он выгреб из карманов пригоршню мелочи, комочек «Клинэкса», огрызок карандаша, ключи и кошелек и отдал все это Бруно. Тот же из узких, худых карманов брюк Гиги не извлек ничего, кроме пыли и мелких камешков, забившихся ему под ногти.