Она шла двором и думала, что сто раз пробегала по серому праху этого двора разной величины ногами: маленькими, побольше, большими. А сейчас идет растоптанными. И тополь помнит, запах — возрастной, весенний, желтый. Когда пахнет тополиными красными червячками — скоро день рождения. Год народился. На самом деле долгое время Новый год начинается в утро дня рождения, а не когда у взрослых. А потом сверкающие, длинные, как лимоны, листья, летящие к ногам. В школу. Его тополь выяснился частью ее Чуда. А двор нелюбимый. Слишком огромный, пустой, пока не огородили строить шахту метро. И неприятное, тайна какая-то была. Забытая: ребенок пропал, не нашелся — цыгане увели. Подумала, поглядев на его неприветливое лицо (жалеет, что ли, что позвал, но ей хотелось идти), — что это он, давно еще, мальчишкой, завел куда-то ребенка, оставил, убив нечаянно или из любопытства, потому серый такой, безлицый: старался не выдать лицом, и оно привыкло. Но не боялась к нему идти, потому что знала, что выдумала, такого не бывает, такие люди в страшных сказках. А на самом деле все одинаковые, все знают, что можно, а чего нельзя.
Лестница прямо дворцовая — широкая, с витыми подперильниками, длинные марши переходов. Но выщерблена, поломана, стены обшарпаны, исписаны, исцарапаны, обычный набор слов; за сорок с небольшим лет, что она не пишет на стенах, кругозор и словарный запас стенописцев не претерпел глобальных изменений. Длинный коридор с щелястыми черными половицами, высокие двустворчатые двери, обитые рваным дерматином; остановившись, он отомкнул, растворил половинку, отпер вторую, из маленького тамбура — в комнату. Она смело шагнула следом и загремела ведром; тяжко пахнуло забытым, военных дней, запахом. Понятно. Живет один, удобства в конце коридора. Ну-ну. Все равно зайду, что терять.
Комнатка квадратная, метров восемнадцать, обои старые, выгоревшие, темно-красные в мелкую клетку. На стене два портрета в овальных золоченых рамах, женский и мужской, вряд ли фамильные, хотя кто знает. Огромный выгоревший абажур над круглым древним столом, кожаный диван с высокой спинкой, с вылезшими пружинами. И сплошная, в потолок, стена чешских полок, набитых книгами в коричневых старых переплетах. Просверкивали и новые корешки, но редко.
«Вот альбом. Усаживайтесь, где вам удобней. Я схожу чаю поставлю». — «Да не беспокойтесь, я на минуту». — «У вас семья». — «Конечно, как и у вас». — «Я один, вы же видите». — «И я одна, но во мне их семь. Семь я. Семь пятниц на неделе. То не хочу, этого не желаю. На каждый день недели по новому я».
Она смеялась, выбалтывая эти необязательности, а было ей не по себе. То ли в гости к незнакомому зашла, не бывало такого прежде, то ли комната эта — с желтым от времени, в трещинах и пятнах, крытым маслом потолком, с темными обоями, — стояло тут что-то древнее, тягостное. Подоконник выщербленный метровой ширины, заставленный грязными кастрюлями, пакетами, банками. Если бы не стена чешских полок — точно зубы молодые на лице старика.
«Садитесь. Теперь-то можно позволить себе не торопиться, если не хочется. Вы на пенсии». — «Это вы на пенсии. Я еще молодая красивая женщина, мне до пенсии целых два года». — «Ну вот, на два года обсчитался. Это я нарочно вас ловил. Я же знаю, угадал, что мы одногодки. Все равно спешить некуда. Снимайте свой горшок». — «Это у вас горшок, а у меня шляпка от Диора». — «Диор шляп не делает. Шляпы делает Карден». — «Не изображайте из себя дореволюционного старичка. Вы и в глаза не видели ничего от этого Кардена. Слышали звон, а где он — не знаете. Ваша мама была комсомолкой, а папа комсомольцем. Вы комсомолец во втором поколении, как и я». — «Мой отец был стариком. Мать действительно. Располагайтесь, мне надоело вас уговаривать. Точно девчонку, которая надеется, что увлекут». — «Обижусь», — пообещала она и обиделась, но не подала виду, а он вышел с закопченным чайником, с которым, несомненно, еще его отец скитался по дорогам гражданской войны.