- Ну и дура-а-а… - удивленно тянет Альбина, щурясь от света. - Насбирала? По всему общежитию?
- Не ваше дело! - презрительно бросает Вера. - Пересчитайте. При мне.
Клавдея сидит ни жива ни мертва. Не ей ли взяться пересчитать? Упаси бог. Пускай сами разбираются. Может, Альбина спектакль хочет устроить. Пересчитаешь - все сорвешь. Нет, с Альбиной надо быть осторожной… Клавдея привстает и пытается выбраться из-за стола в сторонку, на свою кровать.
- Куда? - рявкает Альбина. - Сиди! - И к Вере: - Ты что же это, а? Ты почему мне деньги на стол швыряешь?
- А ты бы как хотела? - Вера взглядывает свысока. - С поклоном? После того, как ты меня при всех скомпрометировала? - Вера гордым поворотом головы отбрасывает льняные отутюженные волосы назад. Давно ли сама из деревни? А уже научилась манере городских модниц презирать в автобусах и магазинах немолодых, немодных женщин.
- Какие мы… Фу-ты, ну-ты… - Альбина поднимается, упираясь руками в стол, лицо белое, ни кровинки, глаза стекленеют, рот кривится. - Не хотим говорить спасибо, не хотим кланяться. Все, Столбова, разговор окончен, считаю до трех… Или ты скажешь спасибо, или… Начинаю… Раз…
Вера испуганно вскидывает руки:
- Да вы что?! Ну, спасибо… Пожалуйста, мне не жалко. Большое спасибо, возвращаю долг с благодарностью… Если уж вы так хотите… Чтобы вам поклонились…
Вся красная от стыда, она наклоняется, словно бы что-то поднять с пола, и выскакивает в коридор, хлопнув дверью со всего маху.
- Видала? - Альбина захлебывается от смеха. - Как она, а? Раскланялась! Ты свидетель… Ну, театр!
Успокоенно хихикает Клавдея.
- И правильно, Аля, ты их отваживай, а то повадились… Я тебе всегда говорила, они добра не ценят, у тебя же займут и тебя же ославят…
Альбина принимается убирать со стола, споласкивает и вытирает чашки, сметает крошки с клеенки. Клавдея наблюдает, когда же Альбина приберет деньги и будет ли пересчитывать. Но Альбина, вытирая клеенку тряпкой, обошла пачку мятых рублей и трешек. Клавдея выдумала себе какое-то срочное дело и умчалась, сгорая от нетерпения порассказать, какой театр опять устроила Альбина.
Пачка мятых рублевок и трешек лежит на клеенке. Хоть бы одна пятерочка просинела сквозь желтое и зеленое. Хоть бы сбегала дура на первый этаж, в буфет, поменяла бы на крупные, сбрехнула бы, что хахаль узнал, из-за чего сыр-бор, полез в бумажник - бери, милая Верочка…
Под дверью звякает ведро, шлепает швабра, без стука заглядывает уборщица общежития тетя Маня.
- Альбиночка, ты спишь? - тетя Маня входит, вытирая руки о халат и зорким глазом мечет в пачку денег на столе. - Беда у меня, Альбиночка, даже не знаю, с чего начать… - Тетя Маня присаживается к столу и начинает рассказывать долгую историю про сына: как он взял покататься чужой мотоцикл, поехал, а тут откуда ни возьмись самосвал. У тети Мани все рассказы про сына, известного в поселке пьяницу и лодыря, состоят из горькой капли истины и большой бочки небылиц, придумываемых ею в оправдание сидящего у нее на шее ненаглядного сорокалетнего дитяти.
Альбина слушает тетю Маню внимательно и терпеливо, переспрашивает, качает головой, сочувствует и негодует. Она знает, человеку в горе надо выговориться до конца.
- Платить придется, - таков обычный конец рассказов тети Мани. - Сто рублей. Альбиночка, милая, выручи. Сколько можешь!
- Возьми на столе, - говорит Альбина. - Там пятьдесят, больше у меня нет. Только ты пересчитай.
Тетя Маня обрадованно цапает пачку, мусолит бумажки искривленными, опухшими в суставах пальцами.
- Пятьдесят, тютелька в тютельку. Век тебе не забуду. Добрая ты, Альбиночка, уж такая добрая…
- Ладно, ладно, - грубо обрывает старуху Альбина. - Я спать хочу.
Выпроводив тетю Маню, она стелет постель, ложится, и сразу же на нее накидываются неотвязчивые мысли: «Не так я живу, не так… Надо все переменить, не дергаться по пустякам, сначала сосчитать до десяти, потом выступать…»
