Всех ли, не всех, но не меньше, чем сотняСобытий проходит, и все не к добру;Но если я не умру сегодня,То я никогда, никогда не умру!На фронте дела обстояли хреново,И стало поэтам не до стихов.Поэзия! Сильные руки хромого!Я вечный твой раб — сумасшедший Глазков.Я знал, что меня ожидают невзгоды,И был убежден, что война не к добру;Но если меня не убьют в эти годы,То я никогда, никогда не умру!Себе задавал я вопрос, на которыйОтветит одно окончанье войны:Зачем я поэт, а не строю моторыСамолетам Советской страны?Стихами не очень поможешь пехоте,Как ими за Родину ни воюй.Москва отступает. Я на пароходеПо шлюзам, Оке — и на Волгу. В июль.То значит — от Москвы отказВо имя самого простого,И я шатался на откосСмотреть на волжские просторы.Луна на дереве висела,Ей было весело висеть;Она, как рыба, там блестела,И было дерево, как сеть.Когда простирается к хатамЗакат непомерной длины,Встает луна над закатом,Как будто закат от луны.Как будто закат от закрытияСвоеобразного мираПисателя Первой гильдии,Поэта огромной лиры.4Сам не знаю, братцы,Что с чего берется,Надоело драться,Драться и бороться.А за дело браться,Может, и охота,Да наскучил панцирьНео-Дон Кихота.И у нас в двадцатомНе найду дворца там,Не порежу шпагойБурдюков с малагой.Не пойду мечетиПокорять мечом,Ибо даже чертиНынче нипочем.Ибо надо всемиДовлеет суета,Ибо даже времяНынче как вода.Освобождение ЕвропыХотелось бы увидеть всем,А мне хотелось — немцев чтобыНа свете не было совсем.Чтоб говорили все по-русски,Как Маяковский и Глазков;Но я отвлекся от погрузкиБерезовых и прочих дров.Но наконец обед, где первых дваИ три вторых, а иногда одно.Когда горят холодные дрова,То в комнате становится тепло.На лекциях мне было холодней,Чем на улице во время непогоды,И я на институт не тратил днейВ такие фантастические годы.В столовой проводил я дни свои,Где весь обед не стоил больше трешки,И тратил сороковку на аи,Не покупая килограмм картошки.5Писатель рукопись посеял,Но не успел ее издать,Она валялась средь РасеиИ начала произрастать.Поднялся рукописи колосНад сорняковой пустотой.Людей громада раскололасьВ признанье рукописи той.Одни кричали — это хлеб,И надо им засеять степи,Другие — что поэт нелепИ ничего не смыслит в хлебе.6Как угодно можно считать,А приговор эпохи — это приговор эпохи,А сейчас я стану читатьСвои монологи…Мои читатели, меня они неПростят и обвинят вдвойнеЗа то, что я могу писать о Нине,Когда нельзя писать не о войне.7
