По-прежнему сновали мимо люди — в шортах и джинсах, мини-юбках и расклешенных ярких брюках; с улицы люди привносили в холл запахи соленого моря, цитрусов и местного кисловатого вина. Он слышал обрывки разговоров, замечал тайные взгляды и знаки, которые бросались одними и улавливались на ходу другими, помог незнакомой женщине закрыть непослушную «молнию» на сумке, и все это для него было чем-то обязательным и успокаивающим, дающим подсознательное чувство своей слитности с окружающим. Пожалуй, он незаметно обманывал себя, что неодинок сейчас, не может, не должен быть одиноким, когда наконец-то состоится его встреча с Юрченко…
А скорее всего это не т о т.
В тысячный, возможно, раз стеклянная дверь снаружи подалась внутрь холла, в нее вошел полнеющий мужчина лет тридцати или больше — и это уже был т о т, кто должен взять телеграмму… кто подойдет к столу и возьмет ее… Узнал его, даже мысленно успел примерить на него армейскую форму сорок первого года с треугольничками младшего командира на петлицах. Это был, конечно, Петр Юрченко, а на самом деле — сын его, удивительно похожий на отца. И глаза те же — округлые, карие, навыкате, оставляющие впечатление доброты и незащищенности. На макушке (смотри-ка!) тот же непокорный, закрученный вихор, не поддающийся расческе (вспомнилось, как Петр Юрченко плевал на ладонь, приглаживал его)… Только отец посуше был, жилистее; была у отца выправка «кадровая»…
Молодой Юрченко повертел телеграмму в пальцах, надорвал ее, пробежал глазами…
Он поднялся из кресла, шагнул к нему, внезапно успокоившийся, тяжелый от усталости, затянувшегося ожидания. Состоялся их первый разговор. «Вы, значит, Юрченко?» — «Да. Что вас интересует?» — «Нет уж, не интересует…»
А сейчас, если разобраться, он весь во власти возбуждающего желания: понять, черт возьми, что же за человек молодой Юрченко, заглянуть в н у т р ь его, в чем-то убедиться, какие-то сомнения отбросить… Понять тайное течение мыслей молодого Юрченко, поставить его рядом с родителем, на одну плоскость или как бы на медленно двигающийся круг, который бывает на сцене в театре, — поставить и, тихо вращая, поворачивая так и сяк, смотреть, изучать, чтобы возненавидеть или смириться… Как болезненно это его желание, как оно обязательно; завладев им, оно лишило покоя, подняло кровяное давление, и он бы не курил, да курить хочется.
Вчера ночью по поверхности моря шарил прожектор пограничников, его отсветы дрожали на розовых стенах и белом потолке комнаты, тревожили, не давали заснуть; он глотал сигаретный дым, ворочался, и было мгновение, когда захотелось встать с койки, спуститься этажом ниже, постучать в дверь, за которой спят Юрченки, вызвать Павла… Нащупал у стула протез, подтянул его на матрац, думая, как постучит и скажет: «Пойдем…»
Он все же не сделал этого; а утром подошел к ним перед завтраком, и жена Павла Петровича (Ольгой звать) ответила на его приветствие с досадливой брезгливостью. Ее можно понять: опять этот несчастный инвалид, кривобокий калека, — почему они должны терпеть его навязчивость?! Она ответила, словно медный грош к ногам бросила.
А он той ночью лихорадочно и зябко видел, как Павел Юрченко идет за ним следом на улицу, они садятся на скамью у причала — плеск воды о сваи, звездное небо, прожекторный луч с горы… «Слушай меня, Юрченко Павел. Слушай, как был лишен я радостей, которые есть у тебя, нормального, здорового человека…»
Он не сделал этого и сегодня соврал; пугаясь, соврал: «Ваш отец, насколько понимаю… Петр Юрченко… А я знал… Юрченко Андрея…»
И во-он где уже Павел Петрович Юрченко — у ворот пляжа, еле различимый отсюда… Бегает пока, надо думать, без одышки, хотя и полноват, жирок на мышцах… А ему сейчас скрипеть казенной ногой — скрип-скрип, скрип-скрип (как тому медведю из известной сказки). И подводит тут, на юге, «внутренний барометр»: редкие капли зашлепали о пыльные камни, намочили голову, лицо — разойдется дождичек, не хочет дожидаться вечера. Душно-то как… Пошли, что ж, надо идти… Молодой Юрченко сказал про своего отца: «По слухам, без вести…» Правильно. Он сам после войны запрашивал — бумага в ответ пришла: такой-то в списках числится без вести пропавшим. Для Министерства обороны военнослужащий Петр Юрченко считался «без вести»; для сына тоже, выходит, «без вести», и для кого-нибудь еще также… Правильно.
Что-то беззаботное, сильное и надменное было в том, как наперекор штормовой мгле, наползающей с моря, ярко вспыхнули многочисленные окна пансионата. Холодноватый сиренево-матовый свет дневных ламп лился наружу, а вместе с ним выбивалась на улицу и вязла в густом шуме прибоя ненавязчивая музыка; огромное современное здание, как единый живой организм, дышало в неутомимом возбуждении, было заполнено голосами, звоном посуды, хлопаньем дверей, перестуком бильярдных шаров, гитарным треньканьем и конечно же запахами — вкусной еды, вина, стойкого одеколона из парикмахерской на втором этаже.