— Видите, — признался мне один черепок, — самостоятельно мы способны лишь разлетаться, вся наша сила имеет исключительно центробежное направление.
Ни один тюбик «велпона» не противился нажиму, только действия Балтазара вызвали решительный протест.
— Надо начинать снизу, а не давить посередине или у носика, — возмутился тюбик.
Балтазар в страхе тотчас отложил его подальше.
Маартье и Йапи работали, не зная усталости, а осколки, когда их ставили не на свое место, давали знак, и это было очень удобно.
Часам к двенадцати наша рабочая комната уже походила на фрагмент рынка на Ватерлооплейн.[94] Пол был уставлен блюдами с крышками, супницами, мисками, соусницами, вдоль стен стояли тарелки всевозможных размеров и цветов.
Впервые после длительного перерыва мы обедали на тарелках.
— Ну что ж, начнем. Тарелки чинить — голодному не быть, — перефразировала жена поговорку «яблоки возить — голодному не быть», пришедшую к нам из обихода каботажных моряков. — Если получилось плохо, прекращаем работу. — С этими словами она подхватила пять самых маленьких бутербродных тарелок, которые мы склеили раньше всех, и из большой кучи картофеля зачерпнула каждому по порции. Тарелки развеселились и охотно предоставили себя в наше распоряжение, даже Балтазару отказа не было.
Но больше всех радовалась наша Мимиенпоп, она плясала между банками-склянками, хлопала в ладошки и все время повторяла:
— Как все хорошо! Как все хорошо!
Часам к трем работа была завершена, мы начали ногтями соскребать клей, выступивший из швов, любая работа была нам по душе, возможность творческого контакта с предметами воспринималась как нечаянная милость, отпущенная нам и требующая осторожного и почтительного отношения. В этот день не была разбита или сломана ни одна вещь из тех, что калеками пришли в наш дом. И если мы так бережно обходились со сломанными вещами, то можно представить себе, с какой трепетной нежностью прикасались бы мы к целым.
Я заметил, что все это время и позднее, когда мы собрались на ужин и вели оживленную беседу, столовая посуда держалась очень тихо.
— Вещи мало разговаривают между собой? — поинтересовался я у Мимиенпоп.
— Вы, конечно, думаете, нам нечего рассказать друг другу? Но уж вам-то наверняка известно, что это не так. Раньше без конца твердили: «Вот если бы диван мог говорить! Вот если б призвать в свидетели эту тумбочку!» Теперь и диваны могут разговаривать, и тумбочки рассказывать, так что не думайте, своего они не упустят. Нам на десять лет вперед хватит тем для разговоров. А уж историческим реликвиям вроде Траяновой колонны или табакерки Наполеона — еще того больше. Есть проблемы, над которыми ваши ученые бьются порой всю жизнь, для нас же они не представляют никакой загадки. Ну а только что склеенным фаянсовым вещам сейчас просто нельзя разговаривать, иначе вибрация нарушит процесс отвердения и пострадает прочность, потому-то они упорно молчат, в другое время впору было бы уши затыкать от их гомона. — И, повернувшись ко мне, зашептала. — Это ведь тоже противоречит замыслу революции. Вещи, потолкавшись в домах людей, повидали там столько интересного, что не смогут удержать в себе этакую уйму информации, высший покой для них не идеал, а, скорее, мука. Но не беспокойтесь, они не успеют вам надоесть: как только стемнеет, мы тронемся в путь. Можно мне привести с собой очередную партию фаянсового боя?
— Конечно, раньше заключенные клеили пакеты, почему бы теперь им не заняться склеиванием тарелок?
— Зря вы так, — серьезно заметила Мимиенпоп. — Будь моя власть, я бы все устроила как раньше.
А еще через два дня Мимиенпоп преподнесла нам новый сюрприз: привела с собой целый ворох одежды, нуждающейся в починке, не забыла и про коробку с принадлежностями для шитья. Жена и Маартье взялись за дело, и не прошло и часа, как наша нагота была прикрыта. Закончилась процедура одевания, и одежда облегченно вздохнула.
— Наконец-то, дождались! — слышался ее шелестящий говорок. — Наконец-то можно снова почувствовать себя человеком.
У всех нас был какой-то неприятный осадок от происходящего, потому что предметы одежды оказались на редкость несимпатичными существами: они сразу же начали сплетничать про своих бывших хозяев и рассказывать подробности их частной жизни. Мы немедленно дали им понять, что нас не устраивает подобная говорливость и лучше бы им помолчать. Теперь нам стало ясно, отчего люди проявляют большую привязанность к кукле или перочинному ножику, чем к одежде, и, как только она изнашивается, без какой-либо жалости отдают ее старьевщику. Вещи мигом затихли из страха, что их снова снимут.
Целый день мать и дочь работали не разгибая спины, иголки у них в руках так и мелькали, мальчикам было поручено выискивать дыры и оторванные части и складывать в стопки готовое. А вечером после взаимных переговоров было решено, что те из вещей, которые пришлись нам впору, у нас и останутся.
— Вы понимаете, что все надо держать в строгом секрете, — предупредила Мимиенпоп, — ведь их сочтут дезертирами. И боже вас упаси появляться в таком вот виде перед соседями.