Я поднимаю с пола нервюры. Обер-контролер просматривает их и молча кладет на стол.
— А эти? — он берет одну из помеченных мелом.
Я докладываю о замеченных дефектах. Штайгер усмехается.
— Вы, однако, строги… Продолжайте таким же образом.
В обеденный перерыв совещаюсь с Джованни и Анри. Меня беспокоит, что брака получается слишком много. У француза вдруг темнеют глаза.
— И очень хорошо, и прекрасно.
— Да, но нас могут обвинить в саботаже.
— Нельзя терять чувства меры,^- произносит Джованни.
Анри пожимает плечами. Договариваемся, что в особо опасных случаях члены организации будут сдерживать «увлекающихся».
Вечером у меня происходит столкновение с Флинком. Увидев, что я забраковал больше половины дневной продукции, он хлопает себя по бедрам.
— Герр готт, сакрамент, что же это?
— Это все надо переделывать, герр обер-мастер.
— Круцефикс нох маль, что же тут переделывать?
— Заклепки, герр обер-мастер.
— Чем же они, аллилуя, круцефикс, плохи?
— Одни чересчур высоки, другие наоборот.
— Сакрамент нох маль, сакрамент…
Так идет наша работа, пока на «Рюстунге» не появляется новое лицо — директор предприятия Кугель.
Рослый, с массивной челюстью и рычащим басом, он в первый же день жестоко избивает накладкой француза в очках. Потом свирепеет еще больше: пускает в ход кулаки, швыряет в людей испорченные детали, наконец, брызгаясь слюной, он кричит на весь цех, что мы саботажники и что он немедленно вызовет сюда представителей гестапо.
Виктор — к этому времени он добился перевода в нашу команду — шепчет:
264
— Костя, надо давать отбой.
Анри и Джованни в обеденный перерыв говорят о том же. Уславливаемся сократить в ближайшие дни число «неумеющи\» и «непонимающих» наполовину.
Мы отступаем. Кугель успокаивается. Но минует немного времени, и ярость его вспыхивает с новой силой: люди работают все еще слишком медленно, и продукция предприятия смехотворно мала.
Начинается новая полоса репрессий. Двух французов отсылают в штрафную, трое после серьезных побоев ложатся в лазарет. Кугель устанавливает дневную норму выработки и грозится лишать обеда тех, кто ее не выполнит.
Я чувствую, что директор скрутит нас в бараний рог, если мы не найдем иных форм борьбы. Случай помогает нам решить эту задачу.
Как-то в середине января, утром, обходя цех, Флинк обнаруживает, что Франек насверлил на ребре нервюры отверстия большего, чем полагается, диаметра. Дергая плечом и ругаясь, он кричит, что при такой работе самолеты начнут рассыпаться в воздухе и только законченному идиоту непонятно, что, если головка заклепки едва прикрывает отверстие, прочность соединения сводится к нулю и что, наконец, если Франек выбросит еще раз такой номер, он, Флинк, доложит о нем директору.
Я рассматриваю в эту минуту чертеж правой плоскости. Крик обер-мастера наводит меня на интересную мысль. Что, думаю я, если на носовой нервюре номер три сверлить отверстия большего диаметра, а на стальной накладке, прикрепляемой к нервюре,— обычного. Две эти части соединяются железными заклепками на станке, где работает Виктор. Дыры на нервюре едва прикроются головками, но сверху они будут выглядеть нормально. Стальная накладка, как видно из чертежа, вместе с другой деталью, называемой шубблехом, образует гнездо для колеса. Значит, когда истребитель, поднявшись в воздух, начнет втягивать шасси, накладка при небольшом нажиме на нее отскочит, и самолет потом не сможет высвободить колеса.
От этой мысли меня кидает в жар. Еще раз просматриваю схему соединения шубблеха с накладкой, измеряю железную заклепку и быстро иду в соседний цех, к Джованни.
Он плохо понимает меня. Тащу его к своему столу, показываю чертеж, заклепки, испорченную Франеком деталь с надписью Флинка: «Брак».
— Но ведь это серьезное дело,— шепчет Джованни, напряженно тараща глаза*
265
Я не могу скрыть своей радости.
— Именно. Как ты считаешь, будет катастрофа?
— У этого «мессершмитта» большая посадочная скорость, он не сможет сесть без колес.
— Вот и хорошо… Согласен со мной?
— Надо сделать точные расчеты и потом..
— Что потом?
— Это же серьезное дело,— повторяет он и говорит, что надо подумать.
Виктор, всегда рассудительный и осторожный, неожиданно горячо одобряет мое предложение. Он сразу же соглашается взять на себя самую опасную часть труда — соединение нервюры с накладкой.
Я едва дожидаюсь конца дня. Джованни мрачнее тучи. У Анри блестят глаза. Обсудив все подробности, мы решаем поставить вопрос об организации диверсии на «Рюстунге» перед нашим руководством.
Вечером докладываю о нашем решении Ивану Михайловичу.
— Погоди, погоди,— останавливает он меня,— давай сначала и не торопись.
Я еще раз излагаю наш план. Иван Михайлович не говорит ни «да», ни «нет».