— Нет, православный. — Николай прикинулся недалеким мастеровым.
— Спрашиваю про партию.
— Что ж, можно потолковать и про партию, много их поразвелось, а стоящая одна — демократическая, к рабочим она близка. В мастерской у нас говорят, что большевики — люди хорошие.
— Вот кто ты. — Юнкер замахнулся, а ударить не посмел: остановили глаза Николая, умные, злые.
— Большевиков расстреливаем на месте, — угрожающе крикнул юнкер.
— Без суда, свобода вам, юнкерам, такая вышла? — спросил Николай. — Керенский стрелять приказал? Есть на то мандат?
Юнкер хоть и хорохорился, а соображал: мастеровой не из серой скотины, такого не запугаешь, по морде надаешь — забастовкой как бы не аукнулось. От дяди он слышал, что на оружейном теперь каждый второй — большевик, а не то — сочувствующий.
Николай же больше всего сейчас боялся, что юнкер прикажет солдатам увести его в дежурную комнату. Он решил сопротивляться, драку затеять.
Приближался из Белоострова поезд, паровоз высветлил макушки деревьев. Показался франтоватый дежурный на крыльце.
— И кадетов с октябристами, господин хороший, приказано стрелять? — спросил нагловато Николай.
Патрули — солдаты и старший их — не спешили к поезду, с интересом наблюдали за возникшим скандалом и гимназисты.
— Арестую! — Юнкер побагровел.
— А бумагу на то имеешь? — спросил Николай, думая об одном — скорей бы отошел поезд. — Это при царе городовые хватали, не то времечко. Свобода всем в России дана!
На станции ударили в колокол. В окне дежурной комнаты замелькали вагоны. Бросив взгляд на безлюдный конец платформы, Николай первый раз за долгий вечер улыбнулся — Ленин и сопровождающие уехали.
— Отправить арестованного к военному коменданту в Белоостров, — приказал солдатам одуревший юнкер.
Подошел поезд из Петрограда. По знаку юнкера солдаты схватили Николая, завели руки назад, втолкнули в пустой вагон сонного поезда.
— В военно-полевой суд дорога прямая, — с усмешкой крикнул юнкер. Записав номер вагона, он кинулся в дежурную комнату.
«Осел», — обругал юнкера Николай и подошел к двери, дернул, налег — не поддается. Кинулся в другой тамбур, тоже заперто. Через несколько минут Белоостров. На ходу выброситься из окна — калекой бы не остаться. Оставалась надежда: второй час ночи, комендант в Белоострове дрыхнет, юнкер не успеет созвониться, а патруль досмотра он обманет, «наугощался»…
В Белоострове вагон открыл старший унтер-офицер Смирнов, давний знакомый Емельяновых.
— Вот те на, в государственные преступники угодил, — сказал он, направляя на Николая свет электрического фонаря. — Чего не поделил с молокососом?
— Разные у нас взгляды. Я большевиков хвалю, говорю, что люди хорошие, а он грозит их всех перестрелять. Второе наше существенное разногласие по части Греча, доктора. По-моему, это подлец из подлецов. А тому юнкеру он родным дядей приходится.
— За свою родословную стоит юнкер, — сказал Смирнов. — А кашу, Николай Александрович, зря заварил. Еще счастливо отделался. У юнкеров руки не связаны, для них большевик — человек вне закона, хлопнут — и аминь. Тебе еще повезло, на самовлюбленного кретина нарвался, — Смирнов потушил фонарь, выглянул из вагона: — Беги.
Николай скрылся в темноте ночи. На берегу Сестры он оглянулся. На станции, у сонного поезда, метались огоньки. Солдаты искали арестованного. На душе Николая было спокойно — самое главное поручение партии выполнено.
Первые дни осени 1901 года.
В университетской канцелярии Шура Игнатьев узнал, что принят на естественное отделение физико-математического факультета. Теперь в С.-Петербургском университете он не чужой, можно не спеша прогуляться по знаменитому коридору.
— Почтение преобразователю природы, — услышал Шура за спиной знакомый голос.
Белоцерковец! Долговязый, угловатый, светловолосый.
— И ты… в университет? — воскликнул Шура.
Они не виделись после выпускного бала в гимназии. Белоцерковец уехал к родственникам в деревню, а Игнатьев все лето провел в Финляндии, в родительском имении Ахи-Ярви.
— Нездешние мы, — весело заговорил Белоцерковец. — Мы из института путей сообщения. Слышали про такой? Так что, Шура-Александр, наши дороги разошлись. Пока ты выведешь свою игнатьевскую пшеницу, я изобрету такую сигнализацию, что на железных дорогах не будет больше крушений.
— А в университете ты что делаешь? — спросил Шура.
— Тебя разыскиваю. Был у твоих на Забалканском, сказали, что ты здесь. Едем в Петергоф. Володька Наумов рвется в Сибирь, отец просил повлиять. Загубит Володька молодость в ненужных скитаниях. Наука и карьера его не интересуют.
Последнее время с Володей Наумовым происходило неладное. Еще недавно был дельным, жизнерадостным парнем. Вместе с Игнатьевым и Белоцерковцем печатал на мимеографе листовки с критикой гимназических порядков. А теперь замкнулся в себе. Как-то сказал: «Жестокий мир невозможно перестроить. Спрашивается: зачем жить?»