Знакомая улица выводит меня на тропинку гончаров. Звон и стук молотков стоит над тропинкой. Я не могу удержаться, чтобы не заглянуть в мастерские.
Лудильщик Наби встречает меня как родного сына. Он знал о моем падении с лошади и от души жалел деда. Завидев меня, он даже на минуту перестал лудить кастрюлю.
Уста Савад, игрушечных дел мастер, на радостях сует мне в руку свисток.
Всюду меня встречают радушно, привечают, жалеют деда, мать, отца. Вспоминают бога, оставившего меня в живых. Это все те же люди, которых дед в глаза поднимал на смех, но любит от души. Те, что давали жизнь тропинке гончаров.
На обратном пути я догнал Вачека, возвращающегося с участка. Безумец, он со своим отцом и сейчас находил там что делать.
Я поравнялся с ним и зашагал рядом. Мы не сказали друг другу на этот раз ни одной дерзости. Мы вообще не проронили ни слова, но друг друга поняли без слов: оба мы или под одной тучей.
День был испорчен с самого утра. Чуть свет прибежал Васак. Я к чему-то придрался и обругал его. Он ушел, хлопнув дверью, сказав, что ноги его в этом доме больше не будет. Потом мы повздорили с Аво.
После того как я сломал руку, Аво был ко мне очень внимателен: не грубил, как раньше, и исполнял все мои поручения, как подобает это делать младшему брату.
Мать радовалась, глядя, с какой трогательной заботой Аво ухаживает за мной. Но мне это не вскружило голову. Я знал, что брат просто жалеет меня, что при первой же возможности, стоит только мне стать на ноги, он по-прежнему будет пользоваться случаем, чтобы подложить мне свинью.
И в самом деле, разве не он содрогался от приступа смеха, когда к нам впервые после моего падения с лошади пришла Асмик, и я при этом краснел и бледнел и все говорил невпопад?
По мере того как я поправлялся, Аво все больше наглел.
— А не припомнишь ли ты, Арсен, — спрашивал он, хитро сощурив глаза, — про какую девчонку ты все бредил, когда лежал больной?
Я молчал.
— Из-за нее даже с Васаком сцепился. Все ругал его. Неужто не помнишь? Жаль. Вот и у меня отшибло память. Все вертится на языке, а никак не припомню.
Я молчал, кусая губы. Вечер. Мать подает ужин.
— Я вам положила вместе, не подеретесь? — говорит она, ставя передо мной и Аво чашку с супом.
Не успели мы поднести ложки ко рту, как в дверях появился Васак.
— Теща тебя любит, ох как любит! — смеется мать. — Садись, Васак. Ешь с ними, я еще подолью.
Васака не нужно долго упрашивать. Он присаживается к нам, принимается есть.
— Мама, а что такое теща и почему она любит Васака? — с невинным видом спрашивает Аво, уплетая суп.
— Теща — это мать жены. Так говорят, когда человек ку везет.
Отправив ложку в рот, Аво лукаво улыбается:
— Ну, тогда эта теща должна любить и Арсена.
Мать не глядит на Аво, будто не слышит его.
— Она должна любить и Арсена, — повторяет Аво, делая ударение на каждом слове, — потому что у обоих у них одна теща, и то ненастоящая.
Я давлюсь луком. Васак, поперхнувшись, дико таращит глаза.
— Не обращайте на него внимания, — говорит мать. — Кто слушает его болтовню? Ешьте.
Мы снова заработали ложками, но суп застревал в горле, как сухой кусок хлеба.
Аво, глядя на нас, давился смехом.
Звездное небо смотрит в ертик. Я лежу без сна и думаю. У меня до утра еще много времени, и я думаю о разном. Тигран-бек. Интересно, что за фрукт этот Тигран-бек и почему он задержался у нас? А в чьем доме лакает яйца наш бывший постоялец? Ему у нас явно не понравилось, всех кур переел и перебрался к другим, осчастливить их своим присутствием. Еще говорят царя нет, его свергли. Сколько раз его свергают, предают анафеме, а он снова воскресает. Откуда взялся этот Тигран-бек со своими головорезами, если царя нет, если он не воскрес? Понять трудно. Кажется, перемудрили с этим царем. Свергли одного, а на его место появились десятки других царьков: Керенский, Нжде, Дро, теперь этот Тигран-бек.
Смешно не смешно, а я со своим падением с лошади вышел в герои. Я это в полный серьез. Посмотрите на Сурика, и, может, слов не понадобится. С какой завистью он смотрит на меня, на мою косынку, перекинутую через шею, в которой покоилась распухшая рука. Сломанная моя рука была в его глазах верхом моего героизма. Не только Сурик, все ребята нашего тага завидуют мне, моей косынке через шею. Мой скандальный провал ставят мне в заслугу. Выходит, падая с лошади, я совершил какой-то подвиг.
Что скрывать, жажда славы меня никогда не покидает. Я нуждаюсь в признании моих каких-то особых достоинств и теперь вознагражден. Я герой. По правде сказать, сесть на такого жеребца, на дикого неука, не каждому по плечу. Если разобраться…
До слез растрогал меня Каро, гимназист Каро, с которым я не был близок. Он пришел навестить меня и, уходя, около меня оставил несколько тюбиков акварельной краски, чтобы я из них сделал себе берлинскую лазурь…
А Асмик? Каждый раз, думая о ней, я ловил себя на том, что сердце мое бешено билось от радости. Я понимаю, даю себе отчет, что такой шкетик, как я, уважающий себя мальчик не должен водиться с девчонками, и все-таки не могу отогнать ее от себя.
