Мы переглянулись. В самом деле, как это мы не додумались!
«Прогулка на осле» испокон веков считалась у нас самой высокой мерой наказания. Ей подвергались конокрады, изменники, воры.
— Правильно! — одобрил Аво.
— Правильно! — загалдели мы.
Но где взять портрет царя? Во всей деревне был один портрет, и то в церкви. Большие дубовые двери ее всегда наглухо закрыты. Ключи хранятся у самого священника.
У Мудрого и на это был заранее готов свой план.
— Сперва попросим, — сказал он, — а если не согласится, пугнем его…
— Правильно! — опять закричали мы.
Набрав в карманы камней, мы двинулись к дому священника.
Наш священник, говоря по правде, был какой-то ненастоящий. Он редко служил в церкви, хоронил покойников без охоты, более настойчивых прихожан причащал не просфорами, а черствым лавашом и церковным вином. К тому же не знал ни одного религиозного гимна до конца, кроме «Веди меня в твои врата, моей души будь гостем». Это было его «Бисмилла ир рахману рахим», которое он во время молитвы по нескольку раз повторял, — вся его духовная мудрость.
Говорили, что в молодости он готовился стать не то духанщиком, не то цирюльником, но отец и старшие братья, тоже священники, заставили его принять духовный сан.
Но священник из него не вышел. Сельчане не снимали перед ним шапки, никто ему не говорил: «Благослови, батюшка», мальчишки не переворачивали вслед за ним камни, когда он проходил по улице.
К тому же был повадлив на деревне бражничать: откуда винным перегаром потянет, туда и заворачивал. Любил прикладываться к рюмке по случаю и без случая. И частенько находился в сильном подпитии.
Только немногие дни в году священник наш вел себя соответственно своему сану. В такие дни он облачался в парчовый стихарь с широкими рукавами, звонил во все колокола, зазывая на утренние и вечерние моления, а в сумерки, сменив стихарь на далеко не новую рясу, с маленьким крестом на груди с полустертым Христом на нем, и, взяв в руки посох, вместе с церковным старостой ходил на гумно собирать свою ругу[47].
Сельчане скрепя сердце отмеряли ему положенную долю и, когда он, по обыкновению, начинал канючить, вымаливать еще полмеры, давали волю накипевшей злобе:
— За что, батюшка? Ведь, прости нас господи, и бога обжуливаешь: а ну, скажи, сколько раз в году служишь?
— Это богохульство! — кричал тер-айр[48], призывая всех угодников наказать безбожников.
Миряне все-таки побаивались преподобного, смиренно отсыпали ему полмеры, приговаривая:
— Прости нас, батюшка, к слову пришлось.
Батюшку в нашем доме тоже не очень миловали, на его службу не ходили в церковь, но когда он приходил за своей ругой, тоже внакладе не оставался, всегда выклянчивал лишнее.
Сказать правду, мы тоже не отставали от старших. Тоже не очень почтительно относились к его преосвященству. Да и как к нему относиться хорошо, если его на веревке не затащишь в церковь, когда до зарезу нам хотелось справить-какой-нибудь праздник.
Из всех церковных праздников, больше всего полюбился нам «Цахкавард» — вербное воскресенье. В этот день, по обычаю, дети должны была являться на молебен с трещотками и в промежутках между тоскливым пением хора обрушиваться на молящихся оглушительной трескотней.
Звуки трещоток сотрясали сумрачные своды церкви, спугивая голубей, ютившихся под куполом.
На кафедре молельни в раззолоченном своем парчовом стихаре пел священник. В розетках потрескивали длинные лампады, толстые оплывающие свечи. Женщины отбивали поклоны, целуя пол. А со стены, поверх амвона, смотрела на нас святая Мария с младенцем на руках…
В эту минуту мы были самыми набожными людьми, а священник в наших глазах — помазанник бога.
Но божий помазанник не переносил нашего балагана, запирался от нас, за что мы жестоко мстили ему. Всю ночь мы кружились, у попова дома, били по воротам, бросали камни на железную крышу, поднимая невообразимый грохот: барабанили в донышко ведра у самого окна, выли и мяукали на разные лады, но священник не подавал признаков жизни. Только к рассвету в створке ворот просовывалась его острая бородка, и тотчас же на наши головы сыпались трехэтажные благословения, совсем не из Священного писания.
На воротах дома священника висела железная колотушка. Мы постучали и спрятались за угол, держа наготове камни. Аво и Сурик остались у ворот.
Загремел засов. Между створками ворот показалась знакомая косматая голова.
— Кого еще принесло не вовремя? — спросила голова.
— Адер[49], — сказали Аво и Сурик в один голос, — отдайте нам царя. Он ведь вам больше не нужен.
— Как не нужен? — от удивления батюшка чуть не весь вывалился наружу. Должно быть нализавшись накануне, он всю революцию проспал.
— Да, батюшка, — уточнил Сурик. — Пока вы спали, вашему царю по шапке дали, а заодно и всем толстосумам.
Священник обалдело смотрел то на нас, то на депутацию.
— А вы меня, голоштанная команда, часом не дурачите?
— Провалиться нам на месте, если мы неправду говорим.
Аво и Сурик честно перекрестились. Сурен даже ввернул заветное: «Не видеть мне матери-отца».
