Отец Кирилл неподвижно лежит на кровати в темном углу своей просторной кельи и еле дышит. В головах у него перед почерневшей иконой мерцает лампадка, и при ее слабом свете по стенам бродят смутные тени.
Возле умирающего дежурят брат Онуфрий и брат Игнатий.
Они сидят друг против друга за столом у кровати, тихо читают псалтырь при свете восковой свечки и время от времени наливают себе по стаканчику водки из стоящей перед ними большой черной бутыли.
Монастырь давно спит. Буйный ветер воет на дворе, стучит в окна, врывается в жестяные трубы горящей за дверью печки, странным голосом завывает: «Упокой, господи!..» Этот таинственный припев мгновеньями заглушает усердные сонные молитвы отца Игнатия, шепчущего толстыми губами:
— Господи помилуй, господи помилуй, гос… мил… гос… ми… луй.
Иногда монах повышает голос, и он разливается по просторному помещению резким, твердым, как камень, шепотом, наполняя большие дощатые шкафы, колотясь о все четыре стены, об пол, о стекла окна и падая в тусклый огонек лампадки, который вздрагивает и трещит.
Старый отец Онуфрий, маленькая фигурка которого теряется в складках широкой рясы, сидит неподвижно, как сброшенный на стул мешок. Голова его поникла над псалтырью, но губы не шевелятся, глаза закрыты.
Ветер еще сильней застучал в окно и печально запел в печке какими-то детскими голосами, доносящимися будто с того света: «Упокой, господи!»
Вдруг отец Онуфрий вздрогнул и поднял голову.
— Что ты? — взглянув на отца Игнатия, спросил он.
— Ты, видно, заснул? — глядя исподлобья на отца Онуфрия, спросил в свою очередь отец Игнатий.
— Мне показалось, что ты меня позвал, — сказал отец Онуфрий, протирая слипающиеся глаза.
— Это тебя рогатый позвал, — проворчал отец Игнатий и продолжал чтение.
— Читай потише, — заметил отец Онуфрий, указывая глазами на больного.
Игнатий, строго поглядев на собеседника, продолжал шепотом читать.
— Послушай, брат Игнатий, у этого человека душа с телом расстается, а ты у него над головой, как мельница, трещишь, — повторил свое замечание Онуфрий.
— Ну и пускай расстается. Ей же на пользу читаю. Ты думаешь, она больно чиста? Не чище твоей. Значит, и давай за нее молиться, — грубо возразил отец Игнатий.
— Да, — вздохнул Онуфрий. — Большой был скряга… Думал, никогда, мол, не умру. Ан нет, пришел срок.
Лицо отца Онуфрия приняло задумчивое, печальное выражение.
Отец Игнатий прервал свой шепот. Наступило долгое молчанье.
— Воды, водицы! — простонал, будто из могилы, больной, и костлявая рука его бессильно свесилась с кровати, как отрубленная.
Оба монаха вскочили и переглянулись, словно спрашивая друг друга, что делать. За ними на стене вытянулись две их темные тени и неподвижно застыли, будто ожидая приказаний. Лампадка сильно замигала, потом вдруг опять принялась гореть ровным пламенем. Шкаф таинственно скрипнул. Ветер застучал в окно, и в печной трубе снова запели далекие, блуждающие детские голоса. В келье стало жутко. Словно туда забрались и начали всюду шарить невидимые воры.
Отец Игнатий, приложив палец к губам, таинственно произнес:
— Смерть пришла.
— Водицы!.. — опять простонал больной и повернул лицо к монахам.
Бледное, исхудалое, оно выражало досаду и усилие сказать еще что-то. Белая как снег борода его дрожала, губы шевелились.
Отец Игнатий подал ему стакан воды. Но больной со стоном отвернулся к стене и не стал пить.
— Не привык к воде то, бедный, — беззвучно засмеялся отец Онуфрий.
Наклонившись над постелью, они долго прислушивались.
— Дышит, — сказал наконец отец Игнатий.
— Гаснет его свеча, — возразил отец Онуфрий. И, кинув на отца Игнатия многозначительный взгляд, прибавил: — А ведь у него денежки водились.
— Водились, — задумчиво подтвердил Игнатий.
— Как бы нам его обыскать? — наклонившись к самому уху отца Игнатия, прошептал Онуфрий.
— Дай помрет, — ответил Игнатий, приложив палец к губам.
Оба опять сели за стол. Отец Игнатий стал читать; отец Онуфрий, подперев голову рукой, задумался.
Келья снова наполнилась таинственным шепотом читающих губ. Тени вновь беспокойно забегали по стенам. Ветер с новой силой запел в печке.
— Что-то долго ночь тянется, — вздохнул отец Онуфрий. — Когда только ей конец?
— Устал я, — промолвил, поглядев на него, отец Игнатий, закрыл псалтырь и взял лежавшие на столе карты.
— Перекинемся, что ли?
— Так что ж ты молчал? — всплеснул руками Онуфрий, повеселев.
Отец Игнатий наполнил стаканы и сдал карты.
— Ходи!
Онуфрий, засучив широкие рукава своей рясы, взял карты в руки.
В глубоком молчании монастырской кельи послышалось азартное рычание игроков и шлепанье карт, падающих на голую доску стола, словно крупные, редкие капли дождя перед бурей.
Ветер стал еще настойчивей биться в окно. Невидимые блуждающие, бесприютные голоса снова запели в печке свое «упокой, господи», разносясь по келье, заглушая друг друга и замирая.
— Воды, водицы! — еле слышно простонал умирающий, но охмелевшие и увлеченные игрой братья не слышали.
— Воды! — повторил отец Кирилл, и в голосе его прозвучало страшное, нечеловеческое усилие, уже побежденное смертью.
