— Вот кизил, кизил!.. Вставайте, лентяйки, кизил продаю, — выкликала она, поправляя висящий у нее на спине тяжелый мешок.
Крики ее разбудили народ. Из калиток повылезали бабы, босые, без платков, в рваной одежде, сунув руки за пазухи. Сбежались ребята.
Все двинулись гурьбой за теткой Тодораной.
— Что у тебя, тетка Тодорана?
— Кизил, кизил… горный кизил. На пряжу меняю.
На площади тетка Тодорана остановилась и опустила свою ношу на землю у каменной церковной ограды.
Тотка встала около нее, сжавшись от испуга перед всеми этими незнакомыми людьми и стараясь спрятать голову бабке в колени.
Появились бабы и молодухи с мотками пряжи. Тетка Тодорана стала отмеривать им кизил зеленой тарелкой.
— Чего девчушка дрожит? — спросил кто-то.
— Озябла, да и уморилась. С ночи в пути-то.
— Да зачем ты потащила ее, горькую?
— Отдаю, милые, отдаю. Сиротой осталась, без отца, без матери, смотреть некому. Отдаю добрым людям. Может, найдется какая бездетная, сделает доброе дело — себе возьмет.
Тотка слушала, что говорит бабка, и не понимала. Но какой-то страх овладел ее существом, и она еще тесней прижалась к ней.
— Может, возьмут какие бездетные, приютят. Дитё ласковое, умное, послушное… Ну, дадут там чего — ржи, кукурузы либо шерсти, чего найдется, — сама-то я одинешенька, негде взять.
— Замуж иди, тетка Тодорана, не старая ведь еще. Лицо-то будто у девушки, — поддразнил кто-то.
— И пойду, — отчего не пойти? Ищи жениха, — весело, спокойно ответила тетка Тодорана и снова принялась выкликать: — Вот кизил! Кизил на пряжу меняю… И дитё отдам.
— Ах, какая хорошенькая… Глазки какие. Милушка, — воскликнула одна молодуха и протянула руку — погладить. — Как тебя звать?
Тотка спрятала лицо под руку к бабке. И от страха заплакала.
— Не плачь, не плачь, миленькая, — участливо продолжала молодуха.
— Известно, ребенок, — сердито, равнодушно отрубила тетка Тодорана. И почти закричала на молодую женщину: — Бери, бери, молодка. Коли нету детей, бери!
— Ну вот, Стояница, — вмешалась одна из присутствующих. — Вы ведь хотели приемыша взять, а его прямо тебе и привели.
— Да не знаю, что Стоян скажет, бабушка Дойна. Он мальчонку хотел.
— Мальчонку! Да на что тебе мальчонка? Пьяницей станет, все именье пропьет. Бери девчонку — ласковая будет, послушная. Семейству радость. Тебе помощница. В дом счастье принесет…
Красная, смущенная молодуха выбралась из толпы, перебежала через площадь и скрылась за углом.
— Видишь, Тодорана, Стояница — добрая. Дитю у ней хорошо будет, коли возьмет.
Слыша эти разговоры, Тотка заливалась слезами, уткнувшись в колени бабке.
— Не плачь, дурочка, — подтолкнула ее та. — Не плачь. У тебя мать будет. Слышишь? Любить тебя станет.
— Не хочу, не хочу, — простонала в ответ маленькая.
Скоро Стояница привела мужа.
Стоян нежно взял девочку за руку и хотел было повернуть ее лицом к себе, чтоб посмотреть, но она отдернулась и заревела еще громче.
Тетка Тодорана раздала весь кизил.
— Пойдем к нам, — сказал ей Стоян. Тодорана подняла сумку с выменянной пряжей и взяла Тотку за руку.
— Пойдем, пойдем, детка! В гости пойдем.
Девочка, крепко ухватившись за сарафан бабки, пошла.
Стояница на ходу погладила ее по головке, стала ее уговаривать:
— Не плачь, миленькая. Побудешь у нас дня два-три. Всего два-три дня побудешь моей дочкой. Я тебе хорошую новую одёжу справлю, башмачки, платок новый куплю, бусы куплю, браслетку…
Тотка перестала всхлипывать и прислушалась было к теплым, ласковым словам незнакомой тети, но потом опять заплакала.
Пришли к Стояну в дом, чистый, прибранный. В очаге весело горел огонь. Стояница подала Тотке и ее бабке пестрые подушки. Просила садиться.
Тотка немножко успокоилась; все еще держась за сарафан бабушки, она подняла полные слез глаза и осмотрелась.
— Ну как? Хорошо у нас? — приветливо спросила ее Стояница.
— Хорошо, — ответила сквозь слезы Тотка.
— Хочешь погостить у нас два дня?
— Не хочу.
Между тем Стоян, слегка улыбаясь и немного смущенный, сидя в стороне, беседовал с теткой Тодораной.
— Всего нам господь послал, а вот порадоваться-то не на кого.
— Вы сиротке добро сделаете, Стоян. Вас бог за это наградит, — ответила тетка Тодорана.
И обернулась к девочке:
— Послушай, Тотка, деточка. Побудь у дяди с тетей. Бабушке по делу надо. А обратно пойду, возьму тебя.
— Баба, не уходи, — вскрикнула Тотка. — Ба-а-ба, бабушка, не уходи! Пойдем домой.
— Бедняжечка моя! — прослезилась Стояница.
— Привыкнет, милая. Дети быстро привыкают. Бери ее, уведи в горницу-то!
Стояница взяла девочку на руки, прижала к себе и унесла.
Тодорана подхватила свою ношу и быстро вышла.
Тотка подняла крик. Чуть коснувшись своими маленькими ручонками нарядной одежды Стояницы, она тотчас отдергивала их: они искали старую рваную одежду бабки.
Объятья Стояницы, столько лет жаждавшей теплого детского тельца, были полны нежности, окружали ребенка материнской теплотой. Она качала девочку на руках, и прямо из глубины души ее вырывались ласковые, нежные, милые слова, которых она никогда никому не говорила.
