Впоследствии учитель Славейко говорил Ивану Мравову, что кто-то пустил среди кладоискателей слух, будто в римских развалинах было при раскопках найдено много золота. Кто пустил этот слух, какими путями он распространился, как свел всех самых заядлых кладоискателей в здешний монастырь, этого он не знал, и никому этого никогда не узнать, в том числе и милиции. Этот слух словно под землей бежит, говорил учитель Ивану Мравову. Мы с моими учениками нашли в римских развалинах только одну монету, когда раскопали купальню. Монета лежала под мозаикой — возможно, была положена туда как талисман, охраняющий жилище. Кладоискателей привлек слух, что золота найдено много, и я попытаюсь завтра впрячь их в работу; если они возьмутся за лопаты, то мы в несколько дней закончим раскоп. Это не люди, говорил старый учитель, а настоящие землеройные машины, ими не мышцы движут, а нечто гораздо более сильное — страсть. Такой силой обладают только душевнобольные, но у душевнобольных она мрачная, а у этих — светлая и поэтическая. Эти люди не хотят обрабатывать землю, выращивать обычные земледельческие культуры и черпать от земных богатств понемногу. Они хотят с помощью легенд и преданий, тайных знаков, всевозможных небылиц, овеянных мистическим ореолом, проникнуть в недра земли и разом извлечь на свет божий ее богатства, ее сокровища. Нечего требовать от них, чтобы они стали пахарями или скотоводами, а вот геологами и археологами, я думаю, они будут прекрасными, потому что если пока и не горит еще в них огонь поиска, то он уже занялся и надо только его раздуть!
От этих речей учителя Славейко у молодого милиционера голова шла кругом. Он снова чувствовал себя первоклассником, который стоит у доски, одолевает слог за слогом букварь: «Ма-ма, па-па», а учитель Славейко кивает седой головой в такт слогам и улыбкой подбадривает его.
— Уговорю их заняться раскопками, — сказал учитель, — и тогда наш Дачо увидит, какие богатства раскроет древний Илинец! У Дачо глаза на лоб полезут!
Он сказал так о председателе потому, что дядя Дачо ни за что не хотел ради римских развалин отвлекать людей от работы в кооперативе, а уж тем более давать единственный трактор для самой грубой работы на раскопках. Он утверждал, что это блажь, римские развалины стоят тут испокон веку, ничего там нет, кроме зеленых ящериц, что греются на солнышке, а учителю Славейко просто дурь покоя не дает, он и надумал их раскапывать и ребятишек в это втянул, заставляет камни ворочать. А лучше б эти ребятишки сено ворошили, воду жнецам носили, подбирали оброненные колоски на жнивье, чем зеленых ящериц в развалинах распугивать. Так говорил дядя Дачо за спиной учителя и то же самое, только более мягко, повторял ему в лицо, но учитель на это отвечал, что председатель неправ и что на жизнь надо смотреть шире, во всех ее проявлениях. Обвинение в том, что он не смотрит на жизнь во всех ее проявлениях, обижало председателя. Однако, когда школьники после долгой, кротовьей работы отрыли римскую купальню, выложенную мелкой многоцветной мозаикой, и все село повалило к раскопу, стояло, глядело и прищелкивало языком, дядя Дачо примчался туда одним из первых. Учитель Славейко огородил раскоп веревкой и запретил за нее заходить, Иван Мравов помогал ему, расхаживая взад и вперед вдоль веревочного заграждения, сам тоже до крайности пораженный узорами мозаики. Учитель ходил легкой походкой заклинателя, похожий на римского оракула, когда на принадлежащей кооперативу двуколке подъехал дядя Дачо, слегка встревоженный событием, потому что не знал, держать ли ему речь, каяться ли, а то, может, произносить поздравления, как на свадьбе.
— Ну, учитель, лиха беда начало! — сказал он, пожимая ему руку.
Учитель взял председателя за руку и на виду у довольно солидной толпы, прибежавшей сюда с поля, осторожно повел его вниз, в раскоп, и стал рассказывать, какая это купальня и что была она в богатой римской вилле, объяснил все, что положено, и про римскую мозаику, а потом показал всем обнаруженную монету. Дядя Дачо очень удивлялся тому, что все такое разноцветное и будто новое и что люди тут мылись. Учитель объяснил, что купальня принадлежала богатому римлянину, а все богатые римляне строили загородные дома и купальни по единому образцу, независимо от того, жили ли они в Риме или у подножия холма Илинец, в двух шагах от села Разбойна.
