К нему; пусть он, как облако, пленяет
На горизонте; близость ненадежна
И разрушает образ, и убого
Осуществленье. То, что невозможно,
Внушает страсть. Италия, прости!
Я не увижу знаменитой башни,
Что, в сущности, такая же потеря,
Как не увидеть знаменитой Федры.
А в Магадан не хочешь? Не хочу.
Я в Вырицу поеду, там, в тенечке,
Такой сквозняк, и перелески щедры
На лютики, подснежники, листочки,
Которыми я рану залечу.
А те, кто был в Италии, кого
Туда пустили, смотрят виновато,
Стыдясь сказать с решительностью Фета:
“Италия, ты сердцу солгала”.
Иль говорят застенчиво, какие
На перекрестках топчутся красотки.
Иль вспоминают стены Колизея
И Перуджино… эти хуже всех.
Есть и такие: охают полгода
Или вздыхают – толку не добиться.
Спрошу: “Ну что Италия?” – “Как сон”.
А снам чужим завидовать нельзя.
1976
***
Я. Гордину
Был туман. И в тумане
Наподобье загробных теней
В двух шагах от французов прошли англичане,
Не заметив чужих кораблей.
Нельсон нервничал: он проморгал Бонапарта,
Мчался к Александрии, топтался у стен Сиракуз,
Слишком много азарта
Он вложил в это дело: упущен француз.
А представьте себе: в эту ночь никакого тумана!
Флот французский опознан, расстрелян, развеян, разбит.
И тогда - ничего от безумного шага и плана,
Никаких пирамид.
Вообще ничего. Ни империи, ни Аустерлица.
И двенадцатый год, и роман-эпопея - прости.
О туман! Бесприютная взвешенной влаги частица,
Хорошо, что у Нельсона встретилась ты на пути.
Мне в истории нравятся фантасмагория, фанты,
Всё, чего так стыдятся историки в ней.
Им на жесткую цепь хочется посадить варианты,
А она - на корабль и подносит им с ходу - сто дней!
И за то, что она не искусство для них, а наука,
За обидой не лезет в карман.
Может быть, она мука,
Но не скука. Я вышел во двор, пригляделся: туман.
1977
***
Там - льдистый занавес являет нам зима,
Весной подточенная; там - блестит попона;
Там - серебристая, вся в узелках, тесьма;
Там - скатерть съехала и блещет бахрома
Ее стеклянная, и капает с балкона;
Там - щетка видится; там - частый гребешок;
Там - остов трубчатый, коленчатый органа;
Там - в снег запущенный орлиный коготок,
Моржовый клык, собачий зуб, бараний рог;
Там - шкурка льдистая, как кожица с банана;
Свеча оплывшая; колонны капитель
В саду мерещится; под ней - кусок колонны -
Брусок подмокший льда, уложенный в постель,
Увитый инеем, - так обвивает хмель
Руины где-нибудь в Ломбардии зеленой.
Всё это плавится, слипается, плывет.
Мы на развалинах зимы с тобой гуляем.
Культура некая, оправленная в лед,
В слезах прощается и трещину дает.
И воздух мартовский мы, как любовь, вдыхаем.
1977
***
Небо ночное распахнуто настежь - и нам
Весь механизм его виден: шпыньки и пружинки,
Гвозди, колки... Музыкальная трудится там
Фраза, глотая помехи, съедая запинки.
Ночью в деревне, шагнув от раскрытых дверей,
Вдруг ощущаешь себя в золотом лабиринте.
Кажется, только что вышел оттуда Тезей,
Чуткую руку на нити держа, как на квинте.
Что это, друг мой, откуда такая любовь,
Несовершенство свое сознающая явно,
Вся - вне расчета вернуться когда-нибудь вновь
В эти края, а в небесную тьму - и подавно.
Кто этих стад, этой музыки тучной пастух?
Небо ночное скрипучей заведено ручкой.
Стынешь и чувствуешь, как превращается в слух
Зренье, а слух затмевается серенькой тучкой.
Или слезами. Не спрашивай только, о чем
Плачут: любовь ли, обида ли жжется земная -
Просто стоят, подпирая пространство плечом,
Музыку с глаз, словно блещущий рай, вытирая.
1978
***
Ночной листвы тяжелое дыханье.
То всхлипнет дождь, то гулко хлопнет дверь.
"Ай, ай, ай, ай" - Медеи причитанье
Во всю строку - понятно мне теперь.
Не прочный смысл, не выпуклое слово,
А этот всплеск и вздох всего важней.
Подкожный шум, подкладка и основа,
Подвижный гул подвернутых ветвей.
Тоске не скажешь: "Встань, а я прилягу.
Ты посиди, пока я полежу".
Она, как тень, всю ночь от нас ни шагу,
Сказав во тьму: "За ним я пригляжу".
Когда во тьме невыспавшийся ветер
