— Ты чего? — удивилась Лилька, разглядывая зуб, как если бы это было какое-нибудь колечко или брошь. — Зуб от Гитлера?
— Деньги нужны.
— Зачем тебе деньги?
— Значит, нужны.
— Сколько?
— Я знаю? Хомут нужно купить.
— А ты к бабе-яге, — прошептала Лилька. В глазах заиграли искорки. — Она мне продаст свою скатерть с голубыми павлинами. А зуб купит. Вот увидишь — купит! Ей как раз одного недостает!
Вот шкура! И над ним смеется! Грубо отобрав зуб, он пошел на кухню. Лилька смеялась беззлобно. Школьным портфелем била себя по голым коленкам и смеялась.
Баба-яга купила электрическую вафельницу и была недовольна ею. Носила по всем квартирам, показывала. Рауза недоверчиво оглядывала новинку: мало ли что придумают, все в дом тащить.
— Просто наказание! — жаловалась Васькина бабка. — Какие там вафли? Каждая вторая пригорает.
— Клади сразу третью, — посоветовал Редька и побежал.
На дворе играли в снежки. Он гонялся за кем-то и сыпал снег за шиворот. Вдруг сбились в кучу, а он посередине. Многие постарше, а он хоть и маленький, но всех огорошил.
— Не хочешь — не верь, — с безразличным видом говорил, не выпуская зуб из покрасневших пальцев. — Не знаешь, кто такой был Гитлер, чего ж ты лезешь, — говорил он, равнодушно отталкивая покупателя.
— Кто ж не знает. Дай посмотреть!
— А как звали, знаешь?
— Адольф. Ну-ка дай, говорю!
— А как его нашли, знаешь?
— В рейхстаге. Он в яме испекся. А ты дай поглядеть.
Но он крепко держал зуб.
— Из рук гляди. Я тебе говорю: зуб от Гитлера.
— Так тебе и поверили. Где доказательства?
— Эх ты! Скучно с тобой разговаривать. Деньги нужны, а то бы не продал.
Зуб пошел по рукам. Но он не выпускал его из виду.
— Врет он!
— А ведь верно: зуб. Да какой клыкастый!
— Сколько просишь?
— Сколько дашь?
— Говори цену.
— Хомут нужно купить. Достань хомут, я тебе даром отдам.
И вдруг вся стая прыснула кто куда: Полковник с пятого этажа схватил Редьку за плечо. Но зуб Редька зажал в кулаке. И Полковник, силой усадив его рядом с собой на скамейке, долго — палец за пальцем — разжимал кулачок. Наконец убедился — лошадиный зуб.
— Жулик ты! Чем торгуешь!
— Я не жулик.
— Жулик бессовестный. Слышал ты такое слово — совесть?
Редька сунул зуб в карман. Он уже отдохнул от страха.
— Слышал… Глупость! Боятся, вот страх и называют совестью. Это так, для красоты, говорят.
— Чего боятся?
— Ну, что попадет на орехи. Накажут. В спецшколу отправят.
— А ты в спецшколу не хочешь?
— Смотря в какую… — Он уже догадался, что лучше всего какое-нибудь коленце выкинуть.
— Ишь ты, разбираешься. Отвечай по порядку. Вот на войне солдаты бросались с гранатой под танк. Это что, по-твоему?
— От страха бросались. Деваться некуда, все одно погибать, так уж лучше быстрее. Вот и бросались. (Если взрослый дядя заводит ерундовский разговор, значит, не видел, как мотоцикл поджигали, можно не бояться. И Редька раздумывал, что бы еще отмочить.)
— Вот какая теория! — сказал Полковник.
— А почему вас Полковником зовут?
— Так, придумали. Меня зовут Петр Михайлович. Фамилия моя — Сапожников… Я как-то вечером стоял у окна, курил.
Редька слушал, задрав голову, глядя куда-то в небо. Так же, не повернувшись, спросил:
— Вы меня видели?
— Видел. Смотрю, горит мотоцикл. А я не люблю мотоциклы — это еще с войны, с лета сорок первого. Шумят они. Смерть возят в лукошке. Я, знаешь, лошадей больше люблю. Я ведь в нашем городе самый главный над лошадьми… Ты Маркиза любишь?
— У меня зуб не от Маркиза, а от Гитлера.
Сапожников не улыбнулся — Редька в первый раз заглянул ему в лицо. Раньше он всегда стоял за бритой головой Полковника. И не очень-то вглядывался. А голова у него лошажья: продолговатая сзади, очень крупный, мясистый нос, ощеренные длинные зубы и много морщин, как будто ремни уздечки. И странно: оказывается, пахнет он не трубочным дымом, а лошадиной шерстью. Как же он раньше не учуял, чем пахнет Полковник!
— А почему в трубку дуют? — ни с того ни с сего спросил Редька.
— А! Это чтобы пепел сдуть. — Сапожников, вспомнив, достал свою трубку.
— А вы кофе с молоком пьете? Любите?
— Очень.
— А яичницу с картошкой любите?
— Я возиться с едой не люблю, — с улыбкой ответил Сапожников.
— И я тоже. А вы любите, чтобы все было хорошо?
Он вдруг припомнил, как однажды Полковник шел домой через двор и на ходу читал газету, а из его портфеля, зажатого под мышкой, с обеих сторон торчало детское ружье. В другой раз — тоже вспомнилось, как многое непонятное, — он увидел Полковника на балконе, тот смотрел на солнце сквозь стакан с водой, и Редька догадался, что в стакане живая рыбка. И еще вспомнил, как однажды Полковник устал забивать «козла» под липой, попрощался и пошел от стола, а один «гигиенист», Архипов, сказал: «На нем шкура-то еще военная». Все воспоминания сейчас располагали к дальнейшему знакомству — просто удивительно, что часто не замечаешь хорошего человека: дурак из тебя идет!
— Приходи когда-нибудь к нам, — сказал Полковник, — мы тебе добрых коней покажем. Таких ты не видел.
— А где вы находитесь?
— Разве ты не бывал у нас на конюшнях?
— Нет, не бывал.
