В прошлом году я побывал в этих краях с выездной редакцией, и первые три-четыре часа вверх по течению реки были мне знакомы. Но теплоход уже оставил позади мельничный комбинат, старинный скит (в советские времена тубсанаторий) и село Буреломное, где я исписал не один блокнот на взрывных участках строительства автодороги. Теперь пошли новые для меня места. Здесь были горы, только горы. Зеленый, в желтых прядях лес. И лиловатый камень. Что-то и впрямь сродни космосу: необитаемость, целина неба, гор и воды.
На палубе — тоже ни души. Я простоял не меньше часа, дождался, когда миновали избенку бакенщика с огородом и волнистой полоской раскорчеванного берега. Не было видно даже тропки, которая вела бы в лес. Бедное хозяйство лепилось к реке. Предзимняя одинокость.
— Ну, как почивали?
— Спасибо… Вашими заботами.
Из служебного отсека поднималась знакомая женщина, круглолицая, светловолосая, почти безбровая и не подозревающая о своей миловидности, иначе зачем бы куталась днем и ночью в пуховый платок? Что-то было привлекательно беспорядочное в ее внешности, и я подумал: вот так и бывает — заберешься в заводскую гостиницу или осенней ночью на захолустный пароходишко и не подозреваешь, что тут давным-давно обитает, дожидается, чтобы ты залюбовался ею, очень милая круглолицая дева. Она, конечно, своя, из экипажа. Может быть, буфетчица?
— Скажите, это правда, будто Гарный унес ключ от каюты? — строго спросил я.
— Мой Вася всегда правду говорит.
Ну влип: она капитанша!
— А все-таки ваш Вася того… бальным танцам не обучался.
— Вы про вчерашнее? В нервах он, оттого и грубит. Нехорошо, конечно.
Она повернулась ко мне, защищаясь от ветра, и вблизи не показалась такой уж молодой. Но была какая-то прелесть в ее румяных круглых щеках и безбровости, и веяло ленцой от всех ее округлых движений.
— А я подумал, что вы капитанская дочка.
— Я и есть капитанская дочка, — она засмеялась, — только не Васина. Вася в помощниках ходил, когда мы поженились. Отец меня выдал за него, как раньше поповну за дьякона выдавали.
Она говорила о себе простодушно и открыто. Мне легко с такими, захотелось болтать, расспрашивать.
— И всегда вы с мужем плаваете?
— Что ж дома-то сидеть.
— И не скучно?
— Любопытный вы народ — корреспонденты! За Васей присматривать надо. Мой Вася…
И она стала рассказывать, какой он отличный судоводитель, может и за механика оставаться по совмещению, а другие не могут.
— Другие не могут, — поддразнил я, — а на «Ракету» все-таки Гарного назначили.
— А я и довольна, что Вася не ушел на крылатого. Тут завидовать нечему. — Она спохватилась: — Только не думайте, что я вмешиваюсь в Васины дела.
Она отошла поправить скамью, отъехавшую от стены. Ветер оголил ее круглые колени — что-то было в ее фигуре по-домашнему располагающее к себе. А когда вернулась и стала рядом со мной, выпутывая приставшие к пуховому платку пряди соломенных волос, ее румяное лицо опять удивило меня нежностью, милой открытостью.
— Ветер, — сказал я. — Озябнете.
— А я не зябну, — возразила она и рассмеялась. — Мой Вася говорит: ты, Наталья Ивановна, как гагара.
Она так лениво куталась в платок, облегавший плечи и белые локотки, что мне хотелось дождаться, когда она разомкнет полные руки и сладко потянется, как бы со сна.
— Ваш муж в бутылку полез. Это бывает.
— Вы так считаете? — Голос ее сломался от обиды.
— Так бывает. С этими перемещениями.
— Ничего вы не понимаете! Ему жаль, что Фимочку увели.
— Фимочку?
— Да, девочку.
Я знал, что теперь, когда сорвалось с языка, ей придется досказывать. Но она молчала. И я заметил болезненную бледность, вдруг разлившуюся по ее лицу.
— Тошно мне, муторно. А то бы я вам все рассказала.
— Нездоровится?
— Да, что-то нехорошо. Простите меня.
— На волне укачались?
Она с трудом улыбнулась глупому предположению.
— Фимочка… Вам уж бог знает что представилось, — сказала она, со вздохом превозмогая дурноту. — Это дочка Гарного, вы ее видели ночью.
Она держалась за поручни, бледная, вдруг ослабевшая и жалкая. Слабо улыбнулась, тронула на груди нитку голубых бус. А я подумал угрюмо: ну чего стоишь на ветру, лясы точишь с незнакомым мужчиной? Делать, что ли, нечего? Подтянуться бы тебе, капитанская дочка. Я и сам не знал, с чего я озлился, не оттого же, что все тут болтают не то, что нужно. Только что я усвоил тот ценный факт, что Гарный вещички растерял второпях. Отлично. Теперь выясняется, что Воеводин привязался к его дочке, а ее увели с теплохода.
— Хотите — поищу врача? — предложил я.
— Пожалуйста. Только не говорите Василию Фаддеичу.
А ведь врач был на теплоходе — Соня! Ну, положим, без пяти минут врач: медичка с пятого курса. Она из военной семьи. Отца перевели по службе в эти края. Соня летом тоже перекантовалась в местный медицинский. Как я забыл о ней…
