Перелома действительно не нашли. Пока возили Чапа в рентгеновский кабинет, сочувствующие разбрелись, и весь день и вечер у постели больного оставался один Митя.
Чап, как всегда не выносивший никакой патетики, старался отомстить Мите за его благородство. Была минута, когда Митя с подушкой в руках укладывал Чапа на ночь поудобнее. Чап засек и эту минуту.
— Ты очень правильный человек, Митя. Вот когда ты так держишь в руках подушку, примчался на помощь другу, готов ночевать, как когда-то… как некогда… весь твой облик может годиться для плаката о долге и товариществе. Такой ты правильный и отзывчивый.
— Ладно! Простое растяжение связок, а ты так раскудахтался. Спи, старик.
— Кстати, ты не забыл про «день дружбы»? — спросил Чап. — В следующий вторник. Веточка ко мне забегала, просила оповестить.
— Если не уеду, приду, — сказал Митя. — Я, наверно, с командой уеду.
— В Калугу?
— Конечно!
— С Олей?
— Да, и она поедет.
Чап сразу перевел разговор на другое:
— У кольцевиков, говорят, замечательные плечевые мускулы. — Он потрогал Митину мускулатуру. — А у пловцов?
— У них несколько жирные тела. Как и у лыжников. Они имеют дело с теплопоглощающей средой.
— А у боксеров?
— Пересушенные тела.
— А у гребцов? — допытывался Чап.
Потом он уснул, а Мите не спалось на новом месте. Глядел в окно. Поздняя луна делила улицу на свет и тень. По противоположной, теневой стороне прошла девушка. Нисколько не была она похожа на Олю, да Оля и не могла знать адреса Чапа, но Митины мысли побрели за этой случайной ночной прохожей. Вот они с Олей и разошлись по разным квартирам. Отец тогда ночью говорил, что надо уберечься от кривотолков, а он, Митя, убеждал, что ничего такого не может быть, да и в августе они должны расстаться: он уедет в Москву. Все это случилось гораздо раньше. Вот он и ушел из дома. Так лучше будет и для Оли. Ох, как глупо и унизительно так думать! Он вспомнил, что с той самой минуты, как это случилось с Чапом, он немножко обрадовался, посчитал, что, если исчезнет из дома на денек, может быть, тогда и Оля успокоится, возьмет себя в руки.
Он ушел от Чапа в шесть часов утра и до десяти блуждал по городу вдоль и поперек. Только раз присел в городском саду на низенькую скамейку в глухой аллее. По стволу березы бежали муравьи, и муравьиное шоссе далеко было видно среди травы. Ему хотелось, чтобы предстоящий разговор с Олей был откровенный, чтобы все было сказано — полная ясность. Как могло это случиться? Узнать человека в горе, суметь вытащить из такой мрачности, пережить счастливые времена — и вот теперь искать какие-то особенные слова для встречи.
Среди женщин, стоявших в очереди под полотняными тентами возле универмага, он увидел Олю и подбежал к ней.
— Выйди, Оля, я тебе что-то скажу!
— Говори здесь, — с наигранной беспечностью сказала она, сразу унизив все его душевные приготовления.
Он стал в очереди рядом с ней. Впереди сгорбленная старушечья спина в допотопном плюшевом жакете.
— Ты ночью не выходила из дома?
— Зачем?
— Нет, так просто. Мне показалось, что я тебя видел.
— Ночью люди спят.
— Пульхерия Ивановна… — не зная, что еще сказать, шепнул Митя, имея в виду старушку, стоявшую впереди них.
Мог ли он подумать, что Оля примет это на свой счет? Вдруг ее будто кто-то вытолкнул из очереди, она быстро пошла, не оглядываясь, по знойной стороне улицы. Он догнал ее, ничего не понимая. Она остановилась, точно защищаясь от ударов, откинув голову, с вызовом произнесла:
— А я и хотела бы жить во времена Пульхерии Ивановны! Чтобы без всяких высоких фраз, безо всего показного, жить честно — и все тут.
— Что ты ломаешься? Я не о тебе. Ты даже не хочешь понимать.
Он глядел на Олю сверху вниз прищуренными глазами.
— Я и не хочу понимать, — сказала Оля. — Я никуда не еду, ни в какую Калугу.
— Что?
— Да. То, что слышишь. Чтобы на меня собак больше не вешали.
Слезы отчаяния душили ее. Митя ее не понимает, она не понимает Митю. «Да что же это такое?» — хотелось ей крикнуть. Но когда она пыталась говорить, в голосе ее, как ни странно, звучало не отчаяние, а торжество, даже злорадство. Только сейчас она сообразила, что Митя ничего не знал, не мог знать о ее вчерашнем разговоре с Казачком, когда она отказалась ехать, сообразила и то, что Митины слова о Пульхерии Ивановне не имеют никакого отношения к ее поступку, к ней.
И все же торжество и злорадство слышались в ее голосе, когда она сказала:
— Тетя осталась из-за меня. А я останусь из-за тети… Что, удобно было ночевать у Чапа?
Покраснев до слез, он пробормотал невнятно:
— Ты глупая. Зачем ты нянчишься со своими обидами?
Чтобы скрыть волнение, он отошел от Оли. Она пошла за ним, стала за его спиной. Она не ожидала, что так его проймет ее решение.
— Действительно, Оля, с нами поступили плохо! — говорил Митя. — Но это не причина, чтобы так отвратительно капризничать и ломаться. И не воображай, что я зажмурюсь и не буду этого видеть.
Улыбнувшись, желая мира, она выглянула из-за его плеча.
— Ну, победил, — сказала она и попыталась поднять его правую руку, как поднимают на ринге руку победителя.
Но Митя не улыбнулся.
