Мы смеялись над женой Йоуакима, над тварями земными и водными, которые каким-то сверхъестественным образом заползают к ней в уши в самое темное время ночи, когда муж вовсю трудится в мастерской над разными диковинными вещицами, непрестанно экспериментируя. Мы, конечно, не забыли и о том, что жена Йоуакима всегда была очень добра к детям, порой подзывала нас к дверям, угощая сладостями или горячим хворостом, трепала нас по вихрам и страшным голосом просила остерегаться мерзких червей и насекомых. Эта женщина вполне заслужила, чтобы мы не просто выпили за ее здоровье, а осушили по полной чарке. Мюнди налил еще и больше не прятал бутылку, а, наоборот, высоко подняв ее, лил, как из кофейника.
— За тебя, Палли! Ну как, проняло?
Мне казалось, я ни в одном глазу, разве что самую малость, но в то же время в душе у меня взошло какое-то волшебное солнце, рассеяв мрак, согрев меня и вдохнув жизнь.
— За тебя, Мюнди! — ответил я и благодарно посмотрел на раскрасневшееся лицо друга детства. В самом деле, я и не предполагал, что так крепко люблю этого человека. Так люблю, что уже не в силах молчать об этом. И я начал перечислять его добродетели — как он еще мальчиком всегда был готов прийти на помощь, каким верным другом он был и каким добрым, как раздаривал свои самые красивые раковины, учил шалопаев вроде меня запускать змея.
Мюнди слушать не хотел похвал по своему адресу, а заверял меня в преданности и превозносил мои достижения на выпускных экзаменах в Дьюпифьёрдюре.
— Башковитый ты парень, Палли, — говорил он. — Чертовски башковитый!
Я хотел было как-нибудь умалить свои достоинства, но он добавил:
— Да ты ведь и в люди выбился!
— Как это?
— Ты же стал журналистом?
Сперва я подумал, что Мюнди дурачит меня, но он был совершенно серьезен.
— Ну-у, — промычал я и без приглашения отхлебнул из рюмки. — Ты когда-нибудь читал «Светоч»?
— А на черта мне читать! Мы на посудине не держим ни книг, ни газет!
Он отвел глаза, шумно откашлялся и сказал: мол, Гунна корила его как-то, что он всего-навсего рыболов. Он же мне сказал, как она обозвала его на прощание — раззявой!
— Не принимай близко к сердцу, постарайся забыть ее.
Я утешал и подбадривал его, пытаясь вырвать из леденящих объятий действительности, согреть в лучах волшебного солнца, которое благодаря ему же взошло в углу этого маленького кафе.
— Ты только подумай, как мала Земля и люди на ней, — продолжал я. — Земля — это пылинка, Мюнди, пылинка в бесконечной Вселенной. Да и жизнь наша очень коротка, и вообще все относительно, даже измена.
Мне показалось, что премудрости такого рода не слишком действуют, и я даже не заметил, как с губ слетели те самые слова, какими успокаивал меня Вальтоур, — мол, в девушках недостатка пока нет.
Вдруг, как бы вдалеке, передо мной встал образ покойной бабушки, она изумленно нахмурилась, но Мюнди, наоборот, тут же согласился с теорией Вальтоура.
— Золотые слова! Не такие уж мы слабаки! — сказал он и опять предложил выпить. — Давай-ка прибавим еще, надо же хоть немного захмелеть! Сказать, что я собираюсь сделать? — спросил он доверительно, нагнулся над столом и понизил голос: — Найду английскую шлюху!
Видать, уроки нравственности покойной бабушки не пропали даром, а она бы восстала против такого умысла:
— Да ты с ума сошел, Мюнди!
— Она это заслужила, черт бы ее побрал!
— Нельзя так думать.
— Да нет же, — возразил он, осушая рюмку. — Лучше даже не одну!
Я запротестовал:
— Ты ведь не серьезно.
— Нет серьезно, — твердил он. — Бабье проклятое!
Вряд ли надо объяснять, что я был просто потрясен его яростью, и воспоминания о наказах покойной бабушки нахлынули с новой силой. То, что я, знал по книгам и отчасти по советам Стейндоура Гвюдбрандссона, всплыло в моей памяти, как грозная подводная лодка.
— Нет, Мюнди, ты этого не сделаешь, ради бога, — шептал я. — Ты подцепишь дурную болезнь.
— Плевать я хотел на все. Думаешь, я не слыхал о болезнях? Раззява так раззява!
Все же мой довод пошатнул его, и он колебался до тех пор, пока не вспомнил, что некто Хельги питал особое отвращение к портовым кабакам и борделям.
— Может, впрямь не стоит покуда связываться с этими английскими девками.
Я поинтересовался, кто этот Хельги, и узнал, что это, оказывается, моторист на их посудине, отличный парень, настоящий друг, и Мюнди никоим образом не хочет его оскорбить.
Страх за Мюнди прошел, и я дал себе слово никогда больше не принимать пустую трепотню о женщинах за чистую монету.
— Он болтать не станет.
— Кто?
— Хельги.
— А-а.
— Отличный мужик, — повторил Мюнди. — Печется о ребятах как отец родной.
Мне вдруг страшно захотелось пофилософствовать, повести интеллектуальный разговор, как некогда в палатке со Стейндоуром Гвюдбрандссоном.
— Мюнди, — начал я, — понимаешь, человеческая жизнь на Земле — это путь из колыбели до могилы на пылинке во Вселенной…
— Ох и башковитый ты, Палли… — перебил Мюнди.
— Этот удивительный путь, — продолжал я, — на пылинке, которая неустанно вращается, — что, собственно, он такое?
— Да ты не пьян вовсе!
