Это был ограниченный и вместе с тем очень хитрый человек. Он бил своих людей, жену, детей, родителей. Только скотину свою не бил. У него был порядок, и этим он гордился. Валившиеся с ног от усталости и недосыпания люди, едва заслышав его голос — глубокий красивый баритон, звучно раздававшийся в просторных стойлах, — спешили выказать необычайную прыть. Его отец и дед тоже были старшими коровниками и, по рассказам стариков, отличались таким же лютым нравом. Это было у них в семье наследственное. Как ни странно, он не сбавлял гонора и перед господами. Другие старшие батраки, даже самые жестокие, перед управляющим вели себя подобострастно и зачастую приторно льстиво. Он же, если и стоял, как полагается, сняв шляпу, выслушивал распоряжения, пыжась и хмуря брови, словно и самих управляющих подозревал в кражах и плутовстве. «Мои стойла, — говорил он, — моя скотина». Если бы он знал графа лично, то и его наверняка считал бы бездельником и вором. Ради кого он работал? Ибо он работал самозабвенно, до изнеможения. В силу навязчивой идеи, унаследовав традиции? Его ненавидели все, даже обитатели замка. Но и господа и батраки, представляя себе, каким должен быть образцовый слуга, в первую очередь думали, конечно, о нем. Он точно исполнял все, что было ему поручено.
С остальными старшими работниками и со всеми, кто принадлежал к этой странной средней прослойке, мы жили по-семейному дружно, а это означало, что взрослые обитатели пусты обращались со всеми детьми, как со своими. Утром мы нередко забирались на телегу к кому-нибудь из работников. «Свезу-ка я мальчишку в Сигет!» — кричал матери дядя Иштван или дядя Михай, проезжая мимо нашего дома. «Только привезите засветло», — отвечала мать и ничуть не беспокоилась. Лишь иной раз, разыскивая меня, она узнавала, как далеко я уезжал на чьей-нибудь телеге, но была уверена, что со мной ничего не случится. Как-то летом мой старший брат пристрастился ходить в поле к свинопасам: то ли паприкаш из сусликов ему понравился, то ли сама ловля сусликов, только с утра до вечера пропадал он в поле, а однажды даже не пришел домой ночевать. Ему, конечно, всыпали, но скорее так, для острастки. А если мы, бывало, набедокурим, нам доставалось и от батраков, так сказать, по горячим следам, и мы это принимали как должное, как если бы нам всыпали сами родители. Когда я уяснил себе общественную структуру пусты, я пытался было протестовать против того, чтобы простые батраки наказывали меня. «Ничего, это тебе только на пользу», — заметил отец.
Чем же мы все-таки отличались от прочих батраков? Прежде всего тем, что при наступлении зимы надевали сапоги на неделю-две раньше остальных, а весной снимали их на неделю-две позже. Словом, «следили за собой». У нас были и зимние пальто, и даже перчатки; правда, перчаток мы не надевали, не могли к ним привыкнуть. А у младшего поколения были уже и носовые платки, хотя пользовались ими, согласно указаниям нашей бережливой бабушки, только для того, чтобы вытереть нос, предварительно высморкавшись старинным народным способом. И вот в силу всего этого со временем я обнаружил в себе склонность считать членов нашей семьи людьми особыми.
Однако это шло вразрез с демократическими принципами бабушки по материнской линии, не считавшейся с общественной иерархией и ценившей прежде всего трезвый человеческий характер, который она находила скорее в простых батраках, чем в спесивых женах надзирателей. Отец мой охотно вступал в разговор с самым последним батраком, возможно, только затем, чтобы, как и его отец, почувствовать собственный авторитет. Часто он пристраивался к разговаривающим, всем своим видом выказывая полное безразличие, словно остановился от нечего делать. А сам жадно выжидал, когда кто-нибудь скажет явную несуразицу, чтобы тут же опровергнуть ее и взять нить разговора в свои руки. Первые фразы он бросал несколько свысока, но затем, все больше увлекаясь, входил в раж и скоро спорил и хохотал уже вместе со всеми. Он готов был отправиться куда угодно, если там кто-нибудь спрашивал его совета. Он благожелательно относился к людям и готов был помочь им, чем мог. Обитатели пусты принимали его помощь с благодарностью и ценили ее. Иногда среди ночи его будили и просили пойти к издыхающему поросенку, он с готовностью вскакивал и, на ходу одеваясь, громко отдавал необходимые распоряжения, подчас ругая нерадивых хозяев. Быть может, наиболее ярким эпизодом в его жизни, о котором он и под старость вспоминал с нескрываемой гордостью, было участие в тушении пожара на гумне, который вспыхнул сразу в двух местах и, несмотря на импровизированное руководство «пожарными», которое осуществлял мой отец, спалил все до последнего снопа.
