Бывали случаи, когда разорившиеся крестьяне нанимались в батраки, но почти никто из них не оставался в пусте, ибо не мог прижиться на новой почве. Вначале такой батрак работает, как работал у себя дома. Через два-три месяца он с ужасом ощупывает поясницу или грудь. Потом пытается приладиться к темпам пусты, но это едва удается хотя бы одному из десяти. В конце концов либо недуг, либо сами батраки изгоняли таких пришельцев из пусты.
Экономию сил, правда, они доводят до крайности, а их изобретательность в этом отношении неисчерпаема. Если бы труд распределялся иначе, а с работниками обращались по-другому, это, несомненно, пошло бы на пользу не только классу землевладельцев, чьи интересы непосредственно автор не рассматривает, поскольку их анализ выходит за пределы его познаний и за рамки данного произведения, но и значительно повысило бы эффективность национального производства в целом. Весьма вероятно, что батраки работали бы гораздо усерднее, если бы трудились на своей земле или — так или иначе — на себя.
Нет, нельзя утверждать, что они воодушевляются мыслью о благоденствии землевладельца. Они умеют, или, во всяком случае, показывают, будто умеют, делать только то, к чему их приучили, и упаси господи, чтобы сверх того они хотя бы пальцем шевельнули. Вот, например, за что уволили дядю Шутка, возчика с нижней усадьбы; я случайно оказался очевидцем следующей сцены.
Отличную свинью, откормленную в имении, если можно так выразиться, напоказ, купил мясник из ближайшей деревни. Огромное животное до того разжирело, что не могло ходить. Дяде Шутке поручили отвезти свинью в деревню, и он честь по чести прибыл с нею к месту назначения. Однако тут же выяснилось, что свинья по дороге сдохла: была до того жирна, что от тряски в телеге задохнулась. Мясник, естественно, был разгневан. Ущерб изрядный, управляющий был вне себя от ярости. «Ну чего ж ты не прирезал ее, — заорал он на дядю Шутку, — почему не спустил ей кровь, раз уж видел, что она задыхается?! Ножа, что ли, у тебя не было?!» — «Нож-то у меня был», — выдавил из себя наконец дядя Шутка. Управляющий хватал ртом воздух. «Ну скажи, будь эта свинья твоей, неужели ты и тогда дал бы ей сдохнуть?» — «Нет, тогда я заколол бы ее», — после долгого молчания признался тот. «Так чего же, чего ж ты!» — завопил было управляющий, но голос его сорвался, и он только крякнул. Весь посинев, он скрылся в конторе, и лишь там у него вырвалось стенание, обращенное, конечно, к небу: «Восемьдесят пенге вытянул из кармана его превосходительства!» Потом вдруг, как человек, забывший что-то важное, он опрометью кинулся обратно во двор и дал дяде Шутке здоровенного пинка. Я смотрел на неподвижное, безучастное лицо возницы. Он стоял совершенно невозмутимый и бестолковый перед такой простой проблемой, и не было у него ни малейшего интереса, ни малейшего желания разобраться в происшедшем, словно его поставили перед университетской доской, испещренной математическими выкладками. И по нему было видно: случись с ним еще раз такая же история, он опять поступит точно так же. Ему даже случайно не придет в голову, что ключ к решению задачи у него в руках. Это просто-напросто его не касалось. В глубине души он был бунтарем, несознательным, но именно поэтому особенно упрямым и отчаянным.
От такого равнодушия и безразличия трудно защищаться, тем более что батраки проявляют исключительную изобретательность и хитроумие в том, как затянуть любую работу. «У них не руки движутся, а только глаза», — говорят приказчики, и это правда. Они только и ищут лазейку, чтобы увильнуть от работы. У них орлиное зрение, на войне это было им весьма кстати. Один офицер, наш родственник, рассказывал: на фронте не приходилось заставлять их искать укрытие, они сами немедленно укрывались в складках местности, а в дозор ходили совсем как невидимые, бесплотные духи и трое суток подряд могли неподвижно просидеть в воронке от разрыва. Они были бдительны и брали терпением. Всю свою жизнь они только это и делали.
