У рабочих этих артелей, даже когда внешне они жили весьма свободно, было что-то от упорства и вынужденной организованности золотоискателей или племен, совершавших набеги. Уж не оттого ли, что они чувствовали себя в чужих краях? Раздоры в их среде возникали очень редко. По договору они должны были выполнять работу под руководством своего старшего. Хозяйство ежемесячно выдавало им по 7–10 пенге наличными, и тем, кому полагалось полное довольствие, — 120 килограммов пшеницы, 20 килограммов муки на хлеб, 10 килограммов муки для готовки, 3,5 килограмма сала, 1,5 килограмма жира, 3 килограмма фасоли, 12 килограммов картофеля, 1 килограмм соли, 3 килограмма солонины или парного мяса, 1 литр уксуса и 30 филлеров на пряности. Готовить еду из этих продуктов они должны были сами. Но и на этом ежедневном рационе они старались экономить, сколько могли. От ушедшего за сотню километров кормильца ждал еды целый выводок ребятни. Все старались съесть из выдаваемого пайка как можно меньше, чтобы побольше послать семье. Строгую экономию проводили совместно. Полученное первого числа небольшое количество муки, жира, сала, фасоли — при столь тяжелой ежедневной работе они могли бы съесть и в два раза больше — складывали вместе и решительно наставляли повариху, обычно жену старшего, израсходовать, например, жира только половину.
По воскресеньям ели один раз — в полдень. Для экономии хлеба придумали хитроумную систему. Пропорционально количеству полученной муки и картофеля каждому работнику ежедневно выдавалось полбуханки хлеба. Тот, кто не брал свою долю, получал взамен небольшую деревянную бирку с собственноручной подписью старшего, сделанной химическим карандашом. Эти бирки играли роль денег; их предъявителям повариха в любое время выдавала определенное количество муки и картофеля. Если бы нашелся среди них человек, кому пришло бы в голову подделать бирку, он, согласно их внутреннему закону, был бы изгнан из их среды навечно. Ведь они, чтобы накопить этот «капитал», буквально отрывали кусок от собственного рта; встречались среди них и такие, что за месяц голодания накапливали три-четыре буханки. Недельная порция сала выдавалась на руки, и здесь экономия шла уже по принципу свободной конкуренции. Победителя за истекшую неделю можно было установить, сравнивая по величине подвешенные над постелями куски сала. Питались в основном супами. Точнее, по понедельникам, вторникам, четвергам, субботам и воскресеньям в обед съедали тарелку «мясного супа», который повариха готовила из 5 килограммов мяса с добавлением небольшого количества клецек в расчете на 38 порций. По средам и пятницам на обед ели фасолевый суп с лепешкой на шкварках. По вечерам в любой день недели — фасолевый суп, за исключением пятницы, когда ели картофелевый суп, и воскресенья, когда, как уже было сказано, вечером ничего не ели. По их собственному настоянию в договоре было указано, что ежемесячно им выплачивается на руки мужчинам — три, женщинам — два пенге. Они особо оговорили, чтобы заработанную пшеницу им раздавали уже дома, у них в деревне. Они не доверяли сами себе.
Трудились они, как и все в пусте, с рассвета дотемна, с перерывами: утром и во второй половине дня — по полчаса, в полдень — полтора часа. Им доставалась работа без применения тягловой силы, она требовала от работника большой сноровки и внимания: прорывка свеклы, молотьба, косьба. Только жатва им не поручалась — это было делом издольщиков.
Таким образом, после пяти-шести месяцев изнурительного труда они увозили домой пять-шесть центнеров пшеницы, 40 пенге наличными и примерно на 20 пенге сэкономленных продуктов. То есть, считая все округленно, в денежном выражении около 130–150 пенге. Столько везли они домой, если не отсылали по частям раньше. На этих продуктах их семьи тянули всю зиму, если оставшиеся дома не съедали еще лотом то, что полагалось бы приберечь на зиму.
Почти одновременно с кёвешдцами приходили в пусту и издольщики. Эти собирались из окрестных деревень. Мы хорошо их знали: некоторые, чтобы попросить взаймы немного муки, заглядывали к нам и зимой. В имении они выполняли ту же работу, какую некогда выполняли их крепостные предки на барщине. Но в те времена крепостные получали за это право пользоваться своим наделом. Теперь же издольщики получают за свою работу значительно меньше. Приходят они на жатву.
Вспашку хозяйства повсюду проводили машинами, посев — сеялками, обмолот зерна — тоже машинами, а вот уборку по всей стране и поныне проводят вручную, косой и серпом, как сотни лет тому назад. Это единственное завоевание движения венгерских земледельцев.
В конце прошлого столетия появились уборочные машины и у нас; и делали они свое дело экономично, быстро, добротно, словом, не хуже других сельскохозяйственных машин. Одна уборочная машина выполняет работу целой артели жнецов в два раза быстрее… Хозяйства, разумеется, сразу же приобрели и эту технику: она отлично себя зарекомендовала. И вот в одно лето по всей стране жнецы вдруг стали ненужными. В самое что ни на есть неподходящее время.
