Я еще приеду в этот тесный город,где от Колизея до Адмиралтейства два всего шага;где зимой и летом над Святой Софией и в Замоскворечьетеплая пурга.Где с пропиской вечной вас встречают чаеми дают горбушку пирога.Там-то на бульваре, около читальни,сяду на скамейку, стану ждать тебя.И закат на город наведет прожекторокна и витрины ослепя.И тогда в песочнице за кустом жасминазапоет дитя.В розовом и винном и вишневом свете,променад свершая, всяк помедлит чуть.И тогда, прислушиваясь к детскому напеву,я пойму, что все уже тут как тут.Только ты, конечно, опоздаешь —это верная примета — на пятнадцать или двадцать пять минут.Вот и отключается лампа дуговая,сходит свет последний на моем лице.Около фонтана ждет тебя другаятемная фигурка в старом пальтеце.Если тебя нету и на этом свете —значит, все напрасно. И напрасно плачетза кустом жасмина мальчик об отце.<p>«Второпях, второпях…»</p>
Жизнь, кажется, висит на волоске.
А. АхматоваВторопях, второпях —уходила невнятно и грубо, —постояла в дверяхи цедила сквозь сжатые зубыдва-три слова.Я так их пытался понять и не понял…Подошел, потоптался, взял за руку, все-таки обнял:— Ну, прощай…— Ну, прости…— Навсегда?— Знаешь сам, не иначе.— Подожди.— Отпусти.— Будь здорова. Желаю удачи. Подними воротник.— Не твоя эта больше забота.…Этих плеч подкладныхи пальто из того коверкотане видел сто лет и теперь никогда не увижу.— Что ты шепчешь «в столе»? Что в столе?Мне не слышно, поближеподойди. А? Но это пустяк,фанфаронство, бирюльки.— Что поделать? Пусть так!— Я пойду постою в переулке.Посмотрю, как смешаешься с темной осенней толпою.Что ты маешься? Что ты? Не плачь, я не стоюэтих слез. Просто ты — моя жизнь,а не женщина,что иногда называют этим именем…<p>ПЕРЕД ОТПЛЫТИЕМ</p>В самом дальнем отростке Средиземноморья,в грязном баре среди чужого застолья,за два года до собственного полувеканевозможно изображать полубога,потому что не вышло из тебя человека.Разве ты думал когда-нибудь про сорок восемьи про то, что вот-вот закрывать базарчик?Разве флот, подплывающий к Сиракузам,не поджег архимедов приветливый зайчик?Вот как раз, направляющийся к Батуму,белый лайнер концы отдает вместе со мною.Я попробую обойти фортунуи пристроиться за ее спиною.В этом тихом краю есть свои интересы:свет холодный, что северное сиянье;как известный в белые деньки повеса,здесь приму я тяжелой руки касанье.И блондинка в розовом, ободряя взглядом,проходя мимо столика, приглашает на дом,и вполне соглашается с таким раскладом.<p>«Мутно марево. Дали нечетки…»</p>
