— Но ведь я звонила Атилле-бею, да и вы были у него. Он немного обижается, говорит: «Все думают, будто я поддерживаю американцев». Тем не менее я просила его оказать содействие. Он пообещал, что при случае замолвит за вас словечко. Дело-то ваше, как говорится, выеденного яйца не стоит: только и требуется, что вернуть мальчику птицу. Это не экономическая, не политическая проблема.
— А с Сулейманом-беем ты не поговорила, ханым-эфенди?
— У моего мужа и так много трудностей. Я не вправе загружать его.
— Нас полицейские схватили. Сколько мы перенесли — не описать.
— Я знаю. Я в тот раз рассказала о вас Сулейману, и он заступился за вас, попросил Халдуна-бея отпустить вас. Меня весьма огорчило, что с вами так обошлись. Но что поделаешь, сделанного не поправишь.
— Даже при падишахе никто бы не посмел так обойтись с человеком. А если бы кто и посмел, Садразам[77] задал бы ему перцу. И в старые времена неверные так не лютовали. А уж во времена покойного Ататюрка злобные псы и голову поднять не решались. Разве тогда кто-нибудь посмел бы присвоить себе чужую собственность?
— Жизнь меняется…
— Но люди-то должны оставаться людьми! И человек человека должен любить, и птиц, и зверей. Этак любому насильнику и злодею руки развязаны — отнимай, присваивай, насилуй.
— Всего не упомнишь, всех дел не переделаешь. К нам тысячи людей приходят, не удивительно, что кое о чем забываешь. И вообще, почему вы без конца жалуетесь?
— К вам приходят с тысячами бед. И наша беда — одна из тысяч. Если вы забыли о нашем деле, так можно ль быть уверенными, что вы помните о тысячах остальных?
— Народ нас ценит и одобряет.
— А мы кто же — не народ?!
— Желаю всего наилучшего.
Назмийе-ханым удалилась. Мы и пальцем не прикоснулись к угощению. Встали, приготовились уходить. Служанка удержала нас за руки.
— Не обижайте нас! Сначала покушайте, выпейте, потом пойдете.
Дед прижал руку к груди:
— Спасибо, не можем. Да ниспошлет тебе Аллах всяческих благ.
— Когда уходят, не прикоснувшись к угощению, это оскорбление хозяевам.
— Если гора нанесла нам обиду, мы даже хворост на ней собирать не станем…
— Хозяин уехал сейчас в Стамбул, оттуда — в Бурсу. Дня через два вернется. Я ему сама расскажу об вашем деле.
Дед пошел к выходу, я за ним. Стоя в дверях, он обернулся:
— У нас, милая, так говорится… Только ты не обижайся на хлесткое словцо… «Милый друг мне сегодня в охотку, завтра мой муженек воротится». Слышал, будто твой хозяин сам из нашенских, из крестьян. Зачем же тогда американов на груди пригревает?
Мы покинули дом Назмийе-ханым, долго стояли в растерянности на улице. Мне показалось, что дед чересчур суров был к служанке. Он, конечно, не со зла так поступил, просто сильно обиделся на ее хозяйку. Я высказал все это деду, он в ответ обронил:
— Что ж, я как та баба, что, осерчавши на корову, подойник оземь разбила.
Пошли мы прочь от этого места, но не успели удалиться, как видим — и кого же? — того самого журналиста, который нас в сквере снимал. И снова он наставил на нас свой аппарат и щелкнул.
— Не в доме ли самого премьер-министра побывали? Он сейчас в отлучке. Значит, виделись с его женой. Какая жалость, что я не поспел вовремя. Было б замечательно сфотографировать вас вместе с ней. — Он потащил нас за руки. — Давайте вернемся туда. Я только сниму вас, и все. Не отказывайтесь.
— Ноги нашей в том доме больше не будет! И не проси, любезный.
— Вы поскандалили с ней?
— Нет! Мы просто обиделись на нее.
— Прекрасно! Как же мне хочется снять вас вместе с ней! Может, все-таки вернетесь?
— Я же сказал: ни за что!
— Ну, нет так нет. — И он зашагал вверх по улице, в сторону дома премьер-министра. Может, он решил снять Назмийе-ханым отдельно, без нас.
Мы не стали заходить в Лебединый парк, а пошли в центр города. Народу там — что песчинок на берегу реки. Ходят-бродят взад-вперед, да все больше парочками. Парни ведут своих девушек, девушки льнут к плечам своих парней. И все до того бледные да худосочные! Девушки как хворостинки, парни сухие как ветки. Некоторые шествуют под ручку. Были и одинокие мужчины, подавленные, погруженные в свои мысли, они торопливо вышагивали, ни на кого вокруг внимания не обращая. Были и одинокие женщины, они понуро брели куда-то. Приближались холода. Анкара зябла и ежилась.
Миновав Дом Армии, больницу Ходжаттепе, мы вскоре оказались на Саманпазары. Вернулись к себе в постоялый дом. Мы ждали известий от Халиля-агабея и его друзей: они ведь обещали дать нам знать о своих новых планах. Если никто из них нынче не придет, мы сами завтра пойдем к ним.
Наутро к нам примчался Халиль-агабей. В руках он держал свежую газету. Мы втроем вышли на улицу, на углу, рядом с Гёк-банком, остановились, и Халиль-агабей развернул газету. На одной из страниц мы увидели свою фотографию на фоне небоскреба. Халиль-агабей прочел вслух:
