— В центральной все забито, мест нет, — сказал он. — Придется этих здесь оставить. Утром допрос. А там разберемся, сделаем, что положено.
Нас схватили и повели по коридору. У того, что впереди, болтался в руке ключ. Довели нас до самого конца коридора. Там была уборная, умывальня. Мне очень хотелось по маленькому, и я повернул было туда, но полицейский дернул меня за руку:
— Нельзя!
— Мне тоже нужно, — сказал дед. — Дайте справить нужду, потом уж запирайте.
Полицейские перекинулись взглядами.
— Бог с ними. Пусть сходят, — сказал рыжеусый.
Они нас и в уборной одних не оставили, глаз не спускали. Дед, пока мочился, спросил, повернув голову:
— Послушайте, любезные, за что вы нас привели сюда? Или это священная тайна, а? Узнаем, за что, — хоть уснуть сможем спокойно. А то так и отпустят нас завтра, не сказав, в чем подозревают.
— Ха-ха, а вы, я погляжу, уверены, что вас завтра отпустят?! — засмеялся один из них. — А задержали вас потому, что тот самый тип, что живет в квартире номер семь дома, перед которым вы шастали взад-вперед, позвонил Халдуну-бею и пожаловался. Они с Халдуном-беем еще однокашниками были. Ох, и шумиха началась! Всю службу безопасности на ноги подняли. Думали, вы собираетесь бомбу подбросить.
— Так взяли бы да обыскали нас.
— Успеется. Сейчас и обыщем.
— А мы уже перепрятали бомбу.
— Ничего. Пару раз электрическим током тряханем, вмиг расколетесь.
— Как же его зовут, этого, из седьмой квартиры?
— Торговец Нежат-бей. Жена у него… прости господи.
— Со своей женой пусть сам разбирается. Мы-то при чем?
— А при том, что он никому не доверяет, тем более сейчас, когда в городе беспорядки творятся. Взбаламутились студентишки, работяги, деревенщина всякая. А такие, как Нежат-бей, готовы в штаны наложить при одной мысли о революции.
— Хватит! — остановил своего товарища второй полицейский.
Вывели нас из уборной и подвели к двери рядом.
— Руки вверх! — скомандовал один из полицейских.
Мы подчинились. Они вдвоем ощупали нас с головы до ног — и под мышками, и по поясу, и карманы вывернули. Вставив ключ в замок и открыв дверь, они втолкнули нас внутрь.
— Спокойной ночи, дедуля! Приятного сна, молодой человек!
Да что это — неужели они потешаются над нами?
В камере стоял желтоватый полумрак, в котором мы с трудом различали друг друга. Вскоре глаза пообвыкли, и мы разглядели, что, кроме нас, тут еще двое. Они пристроились на низкой скамье, которая стояла вдоль одной из стен. Больше ничего в узкой и длинной камере не было. В дальней стене почти под потолком — крохотное оконце, забранное решеткой. Пол цементный, стены побелены известкой. Захочешь присесть — и негде: на узкой скамейке с трудом помещаются двое. При нашем появлении один из заключенных поднялся, внимательно осмотрел дедушку, скользнул по мне взглядом и махнул рукой:
— Садись, пожалуйста, дед.
С виду ему было лет восемнадцать-девятнадцать, второй выглядел постарше. Меж собой они не разговаривали и даже не смотрели друг на друга, будто незнакомые.
Дедушка сел на скамью, я приладился у него под боком. Ужасно хотелось пить, и на душе у меня было пакостно, как никогда. Я с трудом сглатывал горькую слюну.
С тех пор как мы вошли, старший ни разу не шевельнулся, не проронил ни звука. Его, наверно, здорово поколотили — все тело и лицо в кровоподтеках и ссадинах. С трудом сунув руку в карман и пошарив там, он достал сигарету, чиркнул спичкой и закурил. Дым он втягивал в себя точь-в-точь как тот полицейский. Первый парень, что уступил дедушке место, опустился на пол рядом со мной. Я чувствовал, что деду очень хочется поговорить с нашими соседями по камере, но он не решался. Избитый все так же жадно тянул сигарету, даже не заметил, что она погасла. Несладко, видно, ох как несладко, сидеть в тюрьме!
— Да отступятся от вас беды, сынки, — произнес наконец дедушка.
Они ничего не ответили. После довольно долгого молчания младший из парней отозвался:
— И наши беды, и ваши…
Дедушка, похоже, не так сильно, как я, удивлялся всему, что мы здесь видели и слышали.
— И отчего столько горестей обрушилось на наши головы? — вздохнул он.
— Во всем виноват американский империализм.
— Что ж это за штука такая — пирализм, сынок? Какое к нему касательство имеют американы?
— А такое, что они по всему свету лапы свои протянули. Заграбастали себе полмира, в том числе и нашу страну. Кровопийцы проклятые!
Дед этак с прищуром глянул на парнишку:
— Растолкуй-ка мне, старому, как это им удалось?
У меня тот же самый вопрос вертелся на кончике языка — как это им удалось? Я навострил уши.
— Между нашими странами заключено двухстороннее соглашение. Еще во времена Инёню заключили, а в правление Джелаля Баяра закрепили. И по сей день продолжается.
— И Гюрсель-паша[68] поддерживал?
