— В сорок седьмом, после армии… Ну, в общем, я за ней… стал ухаживать. Не получилось у меня тут с одной. Рылом не вышел. Выскочила она за другого. Это не важно… Вот я за Варькой и стал. Той чтобы насолить. Дурак был. Ума-то примерно столько, сколько у тебя было… И понесла Варька от меня. Дело нехитрое. А мать приехала, увидала ее — ни в какую! Наша мать — одно слово. Колом не перешибешь, на что встанет… Не понравилась ей, короче, Варвара. Мать и давай свою политику гнуть. Вы, мол, не подходите друг другу. У вас характеры разные… Видите ли меня берегла. В общем, почти уговорила Варвару на аборт! И Варька бы сделала его. По доброте своей. А я об этом ни хрена не знал. Все это за моей спиной. Мать здесь такую деятельность развила… А потом — трах! — авария… Как накаркала она ее… У-у… — Кряквин плеснул себе в рюмку коньяк и выпил. — Теперь видишь? — Он показал пальцем на седой висок. — И одни… Варька и не может… детского плача… И матери не простит. И не думай. Ты бы простил?
— Я… — замялся растерянно Николай. — Но я этого не знал… Думал, глупость какая бабская. Мать же, сам знаешь… Не выдавишь ничего, пока сама не расскажет.
— То-то… Тебе сейчас сколько?
— Тридцать шесть. А что?
— Я и говорю — сопляк. А туда же — во врачеватели душ…
— Ты-то старик… Подумаешь…
— Что подумаешь? Четырнадцать лет разница, это мало? До Берлина топ-топ, — Кряквин «прошелся» пальцами по столу, — туда и обратно. И еще кое-чего подуспели. Вот так! А мать, если уж по большому счету, наломала дровишек… С тобой, в частности… Вгикипшики разные напридумала. Делом бы сейчас занимался. Не фиглярничал. Думаешь, не знаю про ваш мир? Знаю…
— Мой отец был актером. Твоя от твоих, как говорится в Писании, — улыбнулся Николай.
— А-а! Брось. Мой скульптором был. И не плохим. Но я же не скульптор…
— Каждому свое. Может быть, в этом и есть та самая сермяжная правда, что мы с тобой очень разные… Я ведь мать-то люблю.
— Гляди-ко… Америку открыл. А я нет? Да я за нашу мать кому хочешь… Уж чему-чему, а независимости-то она меня обучила. По жизненному обязательству рассчитывать только на собственные силы. Понял, Микола? Не надеяться на дядю и тетю. Падаешь — вставай. Согнули — разгибайся. Она недаром, мать наша, всю жизнь возилась с камнем!..
— Тише. Не шуми.
— Извини. Это факт — разошелся я. Пара рюмок и того… Устаю, Николай. Нервишки…
— Понимаю… — Николай ласково положил руку на плечо брата, шутливо боднул его головой. — Все понимаю. Береги себя. Ты мне нужен… Как это насчет независимости-то хорошо сформулировано, а? Безжалостно, но верно. Ты чеховских писем не читал? Жаль. Почитай как-нибудь… Он там, Антон Павлович, своему брату пишет… «В незаискивающем протесте-то и вся соль жизни, друг». Чувствуешь? В незаискивающем… Вот как! Обожди… Есть и у меня своя мечта, брат. Никому не говорил, а тебе скажу… Это серьезно. Без дураков. Хочу сам свою картину поставить. И уж тогда вот и о независимости поговорить.
— Кстати, это не материна, а моего отца формула, — сказал Кряквин. — Мать ее только на вооружение взяла и через всю жизнь протащила…
Варвара Дмитриевна неслышно вошла в комнату и остановилась у двери за спинами братьев.
— А ты бы все-таки сходил за Варюшей, — сказал Николай. — Что она там одна? Жалко же… Она ведь у тебя такая чудесная…
— Не стоит, Колька. Я ее лучше знаю. Она сама придет. Под горячую руку с добротой лезть — хуже нет. Сам-то когда женишься?
— Еще и не думал. Невесты нет.
— Кто же наш род продолжать будет? На тебя и надежда. Смотри, жизнь короткая. А может, к старой вернешься?
— Что ты! Зачем?..
— Коля, — неожиданно позвала Николая Варвара Дмитриевна. Братья, как по команде, стремительно обернулись.
— Подслушиваешь?.. — сказал Кряквин, улыбаясь.
— Ну конечно… Только этого мне не хватало, — невозмутимо ответила Варвара Дмитриевна. — Коля, а ты знаешь, книгу нашего директора редактировала какая-то Гринина. Это не твоя?..
— Какие у нее инициалы, Варюша?
— Сейчас посмотрю. — Она снова вышла из комнаты.
— И гитару там, Варь, захвати, пожалуйста! — крикнул ей вдогонку Кряквин. — Видишь, сама пришла… Так на чем мы с тобой остановились? Ага — на женитьбе. Женись, женись, Колька. Чужие души проиграешь, а свою сыграть не успеешь…
— Мне бы вот как ту подыскать, что в магазине… Михееву-Доронину, — подмигнул Николай.
— Заткнись! — шикнул на него Кряквин.
— В. В. Гринина, — сказала, вернувшись, Варвара Дмитриевна. — На, — протянула она мужу гитару.
— Спасибо, — Кряквин с любовью огладил ладонью облезший по корпусу, в заплатах инструмент. — Милая ты моя…
— Ну, если В. В., то, значит, моя, — сказал Николай. — Вера Владимировна получается. А что?
— Да так, ничего, — уклонилась Варвара Дмитриевна. — Мир-то какой тесный… Вы пойте, пойте. Я люблю, когда вы поете.
Кряквин кивком откинул назад волосы, подстроил гитару. Мягко и певуче выбрал вступление. Взглянул на Николая вопросительно — мол, давай, — и Николай запел красивым, бархатным баритоном:
И — ладно сошлись в единое два голоса… Ладно и стройно.
