Но как раз в этот вечер пришла Амелия. Джиния не поверила своим глазам, когда открыла дверь. Но Амелия вошла, как обычно, спросила, дома ли Северино, и села на тахту.
Джиния даже забыла закурить. Они перекинулись несколькими словами о том, о сем — просто так, чтобы не молчать. Амелия сняла шляпку и заложила ногу на ногу. Джинии, которая стояла, опершись о стол, возле низко опущенной лампы, не было видно ее лица. Заговорили о наступивших холодах, и Амелия сказала:
— Как я промерзла сегодня утром.
— Ты все еще лечишься? — спросила Джиния.
— А что? Я изменилась?
— Не знаю, — сказала Джиния.
Амелия попросила закурить: на столе лежала пачка сигарет.
— Я тоже курю, — сказала Джиния.
Когда они закуривали, Амелия сказала:
— Ну, ты отошла?
Джиния залилась краской и ничего не ответила. Амелия, глядя на свою сигарету, сказала:
— Я так и думала.
— Ты оттуда? — пролепетала Джиния.
— Не важно, — ответила Амелия. — Хочешь, пойдем в кино?
Докуривая сигарету, Амелия со смехом сказала:
— Ты произвела впечатление на Родригеса. Он спрашивал, нравишься ли ты мне. Теперь Гвидо ревнует к нему.
Джиния попыталась улыбнуться, а Амелия продолжала:
— Слава богу, к весне я буду здорова. Врач говорит, что вовремя взялся за меня. Послушай, Джиния, в кино не идет ничего хорошего.
— Пойдем куда хочешь, — сказала Джиния, — веди меня.
Мы были тогда очень молоды. В тот год я, кажется, никогда не спал. Но был у меня товарищ, который спал еще меньше, чем я, и случалось, рано утром, когда прибывают и отправляются первые поезда, он уже прогуливался перед станцией. Это значило, что после того, как мы поздней ночью расстались с ним у подъезда его дома, Пьеретто побродил еще и уже на рассвете выпил где-нибудь кофе. А теперь он разглядывал заспанные лица метельщиков и велосипедистов. Он даже не помнил о наших ночных разговорах — пока он шатался, они выветрились у него из головы, и спокойно говорил: «Поздно уже. Пойду спать».
Если за нашей компанией увязывался еще кто-нибудь из ребят, он понять не мог, что мы собираемся делать в такое время, когда кино уже кончилось, остерии закрылись, улицы опустели и все смолкло. Он сидел с нами тремя на скамейке, слушал, как мы переговариваемся или зубоскалим, загорался, когда нам приходило в голову пойти будить девушек или встречать восход на холмах, а когда мы отказывались от этой затеи, сникал и, помешкав, уходил домой. На следующий день он нас спрашивал: «Что же вы делали?» Ответить ему было нелегко. Мы послушали пьяного, посмотрели, как расклеивают афиши, обошли базарную площадь, видели прогуливающихся проституток. Тогда Пьеретто говорил: «Мы познакомились с одной женщиной».
Парень не верил, но, оторопев, слушал с раскрытым ртом.
— Тут нужна настойчивость, — говорил Пьеретто. — Прогуливаешься взад и вперед под балконом. Всю ночь. Она это знает, замечает. Не важно, что ты с ней не знаком, такие вещи нутром чувствуешь. И вот она не выдерживает, соскакивает с кровати и распахивает ставни. Ты приставляешь лестницу…
Но между собой мы не любили разговаривать о женщинах. Во всяком случае, всерьез. Ни Пьеретто, ни Орест не откровенничали со мной. Поэтому они мне и нравились. Черед женщин, тех, что разлучают друзей, видно, еще не пришел. А пока мы разговаривали о том, о сем, обо всем на свете, и до того нам это нравилось, что не хотелось тратить время на сон.
Однажды ночью мы сидели на скамейке на берегу По. Орест проговорил:
— Пойдемте спать.
— Прикорни здесь, — сказали мы ему. — Лето ведь, пользуйся. Не можешь, что ли, спать вполглаза?
Орест, прижавшись щекой к спинке скамейки, искоса посмотрел на нас.
Я говорил о том, что в городе никогда не следовало бы спать: «Всегда огни горят, всегда светло, как днем. Надо бы и по ночам что-нибудь делать».
— Все дело в том, что вы еще мальчишки, — сказал Пьеретто. — Оттого и угомониться не можете.
— А ты-то кто? — сказал я. — Старик, что ли?
Орест вдруг вскинулся:
— Старики, говорят, никогда не спят. Мы шатаемся по ночам. Интересно знать, кто же спит.
Пьеретто посмеивался.
— Ты что? — спросил я, насторожившись.
— Чтобы спать, надо сперва побаловаться с женщиной, — сказал Пьеретто. — Вот почему старики не спят и вы не спите.
— Может быть, — пробормотал Орест, — но все равно у меня слипаются глаза.
— Ты не городской, — сказал Пьеретто. — Для таких людей, как ты, ночь еще имеет смысл — тот же самый, что в былые времена. Ты вроде дворняжки или курицы.
Был уже третий час.
Холм по ту сторону По искрился, словно усыпанный блестками. Было прохладно, пожалуй, даже холодно.
Мы поднялись и пошли назад, к центру. Я думал о том, какой ловкач Пьеретто: себя поддеть не даст, а нас всегда выставляет лопухами. Ни я, ни Орест, к примеру, не томились бессонницей из-за женщин. В который раз я спросил себя, какую жизнь вел Пьеретто до того, как приехал в Турин.
