Очнулся я от резкого толчка, с таким ощущением, будто меня взметнуло вихрем; мое кошмарное забытье продолжалось долго, и, когда я увидел над собой глубокое сияющее небо, мне показалось, что я падаю в него вниз головой. В холодном розовом свете зари машина, подскакивая на булыжнике, ехала по улице какого-то селения. Моргая глазами от ветра, врывавшегося в окошко, я огляделся и увидел, что Розальба и Пьеретто спят, а селение безлюдно и замкнуто в тишине. Только Поли спокойно крутил руль.
Он остановил машину, когда из-за гребня холма выглянуло солнце. Пьеретто был весел; Розальба щурила глаза. Боже мой, какой старой она выглядела в своем розовом платье. Все они вызывали у меня злость и в то же время жалость. Поли обернулся и с бодрым, жизнерадостным видом сказал нам «доброе утро».
— Нехорошо получилось, но я сам виноват. Где мы? — сказал я.
— Позвони домой, — сказал Пьеретто. — Скажи, что ты плохо почувствовал себя.
Поли и Розальба принялись дурачиться, кусать друг друга за ухо. Розальба вытащила из волос цветок и, не давая его Поли, который хотел его схватить, протянула мне.
— Нате, — сказала она хрипло, — и не портите нам удовольствие.
Пока мы ехали дальше, я все нюхал его и меня мучила мысль: первый раз в жизни женщина дала мне цветок, и надо же, чтобы это была такая выдра, как Розальба. Я злился на Поли за тягомотную ночь.
Показалась колокольня другого селения. По узкому проулку, между домами с крылечками и пузатыми балконами мы выехали на площадь. В утренней тени какая-то девочка брызгала на булыжник водой из бутылки.
В кафе деревянный пол был тоже обрызган, и от него пахло погребом и дождем. Мы сели у окна против солнца, и я сразу спросил про телефон. Телефона не было.
— Все из-за тебя, — сказал Поли Розальбе. — Если бы ты не заставила меня танцевать…
— Скажи лучше, если бы ты не пил, — взорвалась Розальба. — Ты уже ничего не понимал. До одурения накачался коньяком.
— Брось, — сказал Поли.
— Спроси у твоих приятелей, что ты плел! — крикнула она с озлоблением. — Спроси у них, они слышали.
Пьеретто сказал:
— Он говорил о важных вещах. О внутренней чистоте и свободном выборе.
Женщина, которая обслуживала нас, исподтишка приглядываясь к Розальбе, сказала, что на почте есть телефон. Тогда я поднялся и попросил у Пьеретто бумажник. Розальба тоже встала и сказала мне:
— Я пойду с вами. Разгоню сон. Здесь пахнет так, что можно с ума сойти.
Мы вдвоем вышли на площадь. В своем розовом платье, высокая и худая, она была чучело чучелом. Из окон высовывались головы, но на улице еще никого не было.
— В это время все в поле, — сказал я, чтобы прервать молчание.
Розальба попросила у меня сигарету.
— У меня обыкновенные «мачедония», — сказал я.
Розальба остановилась, я дал ей огня, и, закуривая, она сказала с деланным смешком:
— Вы моложе Поли.
Я поскорее отбросил спичку, которая обожгла мне пальцы.
Розальба продолжала, заливаясь краской:
— И искреннее Поли.
Я отодвинулся, не сводя с нее глаз.
— Ну вот, — сказала она, — такая у меня кожа, ни с того ни с сего краснею. Не обращайте внимания… А теперь скажите мне одну вещь.
Она хриплым голосом спросила меня, что мы делали в эти дни. Когда я стал рассказывать о нашей встрече, она заморгала глазами.
— Поли был один? — допытывалась она. — Но тогда почему он оказался в полночь на холме?
— Один, но было уже три часа.
— А как получилось, что вы остались с ним?
Я сказал ей, что Орест и Пьеретто могут рассказать о Поли лучше, чем я. Я пошел спать, а Пьеретто провел с ним все утро. Поли, кажется, немного выпил. Впрочем, как всегда. Пусть спросит у Пьеретто, они долго разговаривали.
В ту же минуту я понял, что Розальба не теряла времени даром и, танцуя, уже расспросила Пьеретто. Она пристально посмотрела на меня. Почувствовав раздражение, я отвел глаза, и мы пошли дальше.
На почте, ожидая соединения, я сказал Розальбе, которая курила, стоя в дверях:
— Орест знает Поли с детских лет… Прошлой ночью он был с нами.
Она не ответила и продолжала смотреть на улицу. Я тоже вышел на порог и поглядел на небо.
Поговорив с матерью в тесной кабинке — было плохо слышно и приходилось кричать, — я опять вышел на порог, но Розальба не тронулась с места.
— Пошли? — весело сказал я.
— Ваш друг, — заговорила она, встрепенувшись, — очень хитрый парень. Он вам ничего не сказал про Поли?
— Они поехали на озера.
— Я знаю.
— Поли был пьян, и ему стало плохо.
— Нет, а до этого, — нетерпеливо сказала Розальба, и у нее задрожал голос.
— Не знаю. Мы нашли его на холме, когда он смотрел на звезды.
Тут Розальба судорожно уцепилась за мою руку и повисла на мне. Две крестьянки, проходившие по улице, обернулись и посмотрели на нас.
— Вы меня понимаете, правда? — сказала Розальба, тяжело дыша. — Вы видели, как Поли обращается со мной. Вчера я думала, что умру, я уже три дня одна в гостинице. Я не могу даже выйти погулять, потому что меня знают. Я здесь у него в руках; в Милане думают, что я на море. Но Поли пренебрегает мной, я надоела ему, он не хочет даже потанцевать со мной…
Я смотрел на камни мостовой и чувствовал, что на нас глазеют с балконов.
