Войдя к себе в палатку, Буалем увидел желтый конверт, который принесли в его отсутствие.
От учителя, его почерк.
Он долго смотрел на письмо. Что понадобилось этому никчемному квадратику желтой бумаги в краю Лекбира и Ахитагеля? Буалем устал, ему хотелось лечь и сразу же заснуть. Он сунул письмо в карман (прочтет его завтра) и рухнул, не раздеваясь, на раскладушку, которую поставил перед уходом.
Темнота была относительной: стояло полнолуние, и видно было все почти как днем. Лежа в полумраке на спине с широко открытыми глазами, Буалем пытался усмирить стук своего сердца. Он вновь видел Лекбира, как тот, закрыв глаза, играл на свирели, видел Ба Хаму, дрожавшего в своем бурнусе, Суад, изображающую разные фигуры танца алжирских предместий, и в особенности меч Амайаса, рассекающий воздух перед лицом Амалии с неподвижно застывшей на нем улыбкой.
Он пытался отогнать эти странные образы. Передышка длилась каких-нибудь несколько секунд, затем видения, еще более яростные, возвращались, преодолев силу его сопротивления. Вдруг в сознании Буалема забрезжил свет: скверна! он осквернен! Сатана завлек его в свои тенета, и напрасно он отбивается. С каким безудержным рвением предавался он этим разнузданным танцам, сладостная нега и бешеный ритм которых все еще отдавались во всем его теле, но что общего у этих обрядов с буквой закона? Ему следовало бы помнить: наслаждение и радость часто — нет, всегда — суть орудия дьявола. Буалем знал это, но забыл, и вот теперь враг рода человеческого был тут, ибо образ этой женщины, а она из неверных, поселился в его душе, и никакими силами нельзя было выдворить его; сам же он уподобился тем неосмотрительным путникам, что, ступив по неосторожности в соляную топь, медленно увязают в ней: любое усилие, которое они пытаются сделать, чтобы выбраться из песка, затягивает их чуть-чуть глубже, и у них хватает времени почувствовать, как приближается смерть. Ненавистное и сладостное видение завладело всеми его помыслами, каждое биение его сердца было наполнено им. Он был одержим.
Чтобы избавиться от скверны, ему требовалось очищающее купание. Сам он, следуя завету учителя, ни разу не был на пляже, однако ему случалось видеть, как другие резвятся в море. Вот что ему требовалось. Всей душой он пламенно жаждал волны, которая, опрокинув его, смыла бы все миазмы, истому, порчу. Но где найти воды в этом краю, обреченном еще в царствии земном адскому огню?
Буалем вспомнил вдруг про желтое письмо. На ощупь в потемках он отыскал свою куртку и вытащил из кармана помятый конверт. Включил карманный фонарик. Пальцы его дрожали. Сначала буквы прыгали у него перед глазами, и ему пришлось перечитывать каждую строчку по нескольку раз, чтобы уловить ее смысл. Но мало-помалу он успокоился. И в конце концов стиль учителя, ритм его фраз, их образность, внутренняя увлеченность, которую Буалем ощущал в каждой строке, снова завладели его рассудком, и снова он впал в экстаз, веруя во все безоглядно.
Письмо было длинным. После положенных приветствий учитель писал:
