Шорох его шагов по песку звучал заунывной музыкой. Следуя этому ритму, он, словно молитву, твердил одну фразу, которую видел как-то в пути начертанной на скале на языке тифинаг: «Я — Берзеку, я пасу коз, и я совсем один». Порывы ветра осушили его пот, пронизав ледяным холодом, и засыпали глаза градом мелких песчинок. Вслед за первыми утесами, осажденными со всех сторон песком, гора вздымала непреодолимую преграду обожженного камня. Прежде чем ступить туда, Мурад оглянулся назад: лагерь остался далеко позади, серые пятна раскладушек выделялись на светлом песке уэда.
Вдруг меж камней на тропинке забили тоненькие струйки воды. Их мерцающее сияние наполняло жизнью неизбывное белое безмолвие. По мере того как Мурад поднимался, их становилось все больше, они сливались, растворяясь друг в друге. Потом послышался звонкий смех, заглушаемый торопливыми поцелуями. И вот в голубой чаше расплескалась чистая гладь озера. Над ним, словно ржавая подкова, повис серп луны. Иногда гора скрывала его, и тогда видны были только отблески пожара, освещавшие утесы сзади. Затем ручейки смолкли, а озеро в тот самый момент, когда разгоряченные ноги Мурада вот-вот, казалось, должны были ступить в его прохладную глубь, превратилось в скопление бледно-голубых кристалликов соли. Только где-то за горой смех по-прежнему перемежался с поцелуями. Мурад шагнул в ту сторону, хотя знал, что и смех, и поцелуи исчезнут, подобно озерной глади и серебряным струйкам воды, превратятся при его приближении в шум ветра, рассекаемого острыми каменными глыбами.
Несмотря на ночную прохладу, он весь обливался потом. Ему хотелось пить. Проводя языком по шершавым губам, он только растравлял ожоги. Мурад пожалел, что не захватил свою фляжку, и повернул назад, собираясь вернуться в лагерь. Ему все время приходилось глядеть под ноги, чтобы не наступать на острые камни. Его шатало от усталости… «Я — Берзеку, и я совсем один…» Громкий топот копыт и шум летящих камней заставили его резко обернуться. Он едва успел прижаться к скале, чтобы пропустить стадо диких ослов — серые ослики, подняв уши, вихрем промчались мимо него.
Он глянул в ту сторону, где находился лагерь, но ничего не увидел. А между тем он уже довольно долго шел по дороге к нему. Луна теперь стояла высоко в небе. Воткнув в землю палку, на которую опирался до сих пор, Мурад зашагал быстрее. Обогнул одну из лап динозавра — черного утеса, преградившего ему путь, — наверняка за ним взору его откроется лагерь. Но всюду, до самого края небес, расстилался один и тот же пейзаж, напоминавший мертвый город. Мурад чувствовал сквозь кеды, как сбиты его ноги. Вскоре он вышел на то место, где промчалась кавалькада диких ослов, — палка его, словно веха, торчала посреди дороги. Мурад кружил по кругу.
Однако он был уверен, что все время шел по верному пути. Оглядевшись, Мурад попытался определить свое местонахождение: со всех сторон его окружало нагромождение островерхих утесов, устремлявших свои пики прямо к луне.
Благодаря легкому ветерку Мурада гораздо меньше мучила теперь жажда, зато мокрая от пота рубашка прилипла к спине и все чаще приходилось облизывать языком пересохшие губы. Лучше всего остановиться и покричать. Ночью в горах голос слышится далеко. Эхо волнами разнесло его долгий призыв. Он повторял его несколько раз, взывая к своим спутникам и обращаясь к каждому поименно, но, как только стихал в ночи последний отзвук, снова воцарялась глубокая тишина. У него даже не было с собой карманного фонарика, свет которого был бы виден издалека. Он попробовал обойти динозавра с другой стороны. Надо вернуться туда, откуда он повернул назад, и там попытаться определить, где он находится.
Мурад шел все медленнее: он устал, да и стертые кедами ноги горели, как от ожога. Через какое-то время снова перед глазами возникла торчащая палка, на этот раз тень от нее падала с другой стороны: луна клонилась к горизонту. Мурад сел. Ему вспомнился старинный наказ жителей Сахары: никогда не уходить от лагеря дальше того расстояния, на котором можно услышать голос, даже если ты уверен, что найдешь дорогу назад. Но было уже слишком поздно. Он снова начал кричать — все так же безуспешно, как и в первый раз… «Я — Берзеку…»
Он снял кеды и лег на землю, отыскав уголок, где на него не падал лунный свет. В ушах шумело. Он долго силился не закрывать глаза, но веки опускались сами собой, и снова хотелось пить.
Он попросил Мерием, возвращавшуюся из пальмовой рощи, дать ему попить. Она наклонила свой кувшин, но напрасно Мурад тянул губы, ему никак не удавалось ухватиться за ручку, и так и не пришлось напиться. Ба Салем возглавлял где-то по соседству ахеллиль. Мурад пришел туда вместе с Мерием. Ба Салем пел:
